Клоун
Танец на лезвии ножа
***
Запах ударил первым. Густой, тошнотворный, он хлынул из приоткрытой двери, как грязная волна, забивая легкие и оседая на языке привкусом гнили и химии. Чан отшатнулся, зажимая рот и нос рукавом куртки. Минхо даже не дрогнул. Он стоял на пороге преисподней, и его лицо в полумраке коридора превратилось в холодную, яростную маску.
Музыка лилась из невидимых динамиков, заполняя дом. Мелодия Феликса. Нежная, немного грустная, полная света и надежды. Сейчас она звучала как самое изощренное кощунство, как саундтрек к чужому безумию, написанный рукой жертвы. Каждая нота, которую они так любили, превращалась в пытку, впиваясь в сознание раскаленными иглами.
— Он знал, — прошептал Чан, и его голос был хриплым, сдавленным. — Он знал, что мы придем. Это ловушка.
— Плевать, — так же шепотом ответил Минхо. Ярость в его глазах вытеснила страх, превратившись в холодную, смертоносную решимость. — Тем более у нас нет времени.
Он не стал ждать согласия. Включив фонарик, он направил узкий луч света вниз, на уходящие во тьму бетонные ступени, и сделал первый шаг. Чан на мгновение замер, борясь с тошнотой и животным ужасом, который сковал его тело. Но мысль о том, чтобы оставить Минхо одного, была еще страшнее. Он глубоко, судорожно вздохнул, стараясь дышать через рот, и последовал за ним.
С каждой ступенькой холод становился всепроникающим, а вонь — невыносимой. Она была сложной, многослойной: сладковатый запах разложения, едкий формальдегид, острая нота хлорки и под всем этим — слабый, но отчетливый металлический запах крови. Воздух был тяжелым, маслянистым, он будто цеплялся за кожу.
Внизу их встретила стерильная чистота, которая пугала больше, чем грязь и хаос. Бетонный пол был вымыт до блеска. Вдоль одной стены тянулся длинный стальной стол, на котором, словно хирургические инструменты перед операцией, были аккуратно разложены блестящие скальпели, пилы с мелкими зубьями, зажимы и какие-то странные крюки. На другой стене висели фотографии — десятки улыбающихся лиц, которые они видели в новостях. Все они были перечеркнуты жирным красным крестом.
Но ни стол, ни фотографии не приковали их внимание. Их взгляды были прикованы к стеллажам.
Ровные ряды полок от пола до потолка. И на них — банки. Сотни стеклянных банок, наполненных мутной желтоватой жидкостью.
Музыка Феликса, все еще доносившаяся сверху, казалась сатанинским гимном, прославляющим эту жуткую коллекцию.
Минхо медленно пошел вдоль стеллажей, его фонарик выхватывал из темноты один кошмарный экспонат за другим. Чан следовал за ним, как тень, чувствуя, как ноги становятся ватными.
Вот банка, в которой плавала пара голубых глаз, безразлично уставившихся в вечность. Вот другая, с аккуратно сложенными пальцами. На одном из них Чан узнал кольцо в виде змейки — девушка, пропавшая месяц назад, носила такое же. Желудок свело ледяным спазмом, и он едва сдержал рвотный позыв.
Минхо остановился. Его луч замер на одной из банок на уровне груди.
— Чан, — позвал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то новое. Что-то, что заставило кровь Чана застыть в жилах.
Он подошел и посветил своим фонариком рядом. В большой банке, в консервирующем растворе, плавал кусок бледной кожи. И на этой коже, как созвездие на ночном небе, была россыпь веснушек. Тех самых, которые они так любили. Тех самых, которые Феликс всегда так стеснялся.
Мир качнулся. Музыка стала громче, настойчивее.
— Нет, — прошептал Чан. — Нет, нет, пожалуйста, нет…
Он начал лихорадочно водить лучом фонаря по полкам, ища и одновременно боясь найти. Его взгляд метался от одной банки к другой, и каждая была ударом, каждая отнимала частичку души. Вот кроссовок, тот самый, что Феликс купил на прошлой неделе. Он плавал в банке вместе с отрубленной по щиколотку стопой. Вот рука с тонкими, изящными пальцами, на запястье — браслет дружбы, который сплел ему Чонин.
Чан задыхался. Воздуха не хватало. Паника ледяными тисками сжимала грудь. Он чувствовал, что теряет рассудок.
А потом его луч света упал на центральную балку под потолком.
Сначала он не понял, что это. Что-то бледное, круглое, подвешенное на толстой бечевке. Оно мягко покачивалось в такт невидимым сквознякам, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.
И оно повернулось к нему лицом.
Время остановилось. Музыка оборвалась. В ушах звенела оглушающая тишина.
Лицо Феликса.
Белые, почти серебряные в свете фонаря волосы, слипшиеся от чего-то темного. Бледная, как фарфор, кожа. И глаза. Открытые, пустые, стеклянные, в них застыл немой крик предсмертного ужаса. На губах застыло выражение боли и неверия.
Это был их Феликс. Их солнышко. Их Ликси.
Чан выронил фонарик. Тот с громким стуком ударился о бетон и покатился, его луч заплясал по стенам, выхватывая из темноты новые фрагменты кошмара. Из горла Чана вырвался не крик, а сдавленный, животный вой, полный такой боли и отчаяния, что, казалось, от него могли треснуть стены. Он рухнул на колени, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Его сознание разбилось на тысячи осколков. Мир перестал существовать. Был только этот ужас, эта бесконечная, всепоглощающая пустота на месте, где раньше была душа.
Минхо подскочил к нему, схватил за плечи, попытался встряхнуть.
— Чан! Чан, в себя приди! Слышишь меня?! Нам надо уходить!
Но Чан его не слышал. Он смотрел на подвешенную голову их друга и выл, как раненый зверь, раскачиваясь взад-вперед.
И в этот момент подвал залил яркий, безжалостный свет.
Щелкнули реле, и под потолком вспыхнули длинные люминесцентные лампы, озарив все помещение холодным, мертвенным светом. Теперь они видели все. Каждую банку. Каждое пятнышко на полу, которое они не заметили в темноте. Каждую деталь на изуродованном, застывшем лице Феликса.
А затем из динамиков, из которых только что лилась музыка, раздался голос.
Спокойный, ровный, с легкой ноткой насмешливого любопытства. Голос Хван Хёнджина.
— Ну как вам моя студия, мальчики? Нравится моя последняя работа? Я назвал ее «Веснушки на Млечном Пути». По-моему, очень поэтично.
Минхо резко вскочил, оглядываясь по сторонам, ища источник голоса, камеры. Его лицо исказилось от ненависти.
— Ублюдок! Я убью тебя! Слышишь, тварь?! Я тебя голыми руками задушу! — орал он в пустоту.
— О, какие мы грозные, — рассмеялся Хёнджин в динамиках. Его смех был таким же холодным, как свет ламп. — Я смотрю на вас сейчас. Ты, Минхо, похож на разъяренного кота. А Чан… бедный наш лидер. Кажется, он немного расстроился. Я же говорил, что он был расстроен. Феликс, в смысле. Видимо, это заразно.
Минхо увидел ее. Маленькую камеру, спрятанную в углу под потолком. Красный огонек горел, как глаз дьявола.
— Ты заплатишь за все, Хёнджин. За каждую его слезинку. За каждую каплю его крови.
— Непременно, — голос Хёнджина стал серьезнее. — Но позже. А сейчас, я думаю, ваше время истекло. Представление окончено. И я бы на вашем месте поторопился. Потому что я уже еду домой. Хочется выпить чаю и полюбоваться на свою коллекцию вблизи.
В кармане Минхо завибрировал телефон. Он выхватил его. Звонил Джисон.
— Минхо! — его голос в трубке срывался на панический визг. — Он здесь! Он вернулся! Я вижу его машину, он паркуется у дома! Уходите, сейчас же!
Сердце Минхо ухнуло в пятки. Он посмотрел на Чана, который все еще стоял на коленях, безучастно глядя в одну точку.
— Чан, вставай! — он снова дернул его. — Вставай, твою мать! Он идет!
Чан не реагировал. Он был в глубочайшем шоке, его разум отключился, защищаясь от невыносимой правды.
— Проклятье! — прошипел Минхо.
Он слышал, как наверху хлопнула входная дверь. Шаги в коридоре. Медленные, неторопливые. Хёнджин не спешил. Он наслаждался моментом.
У них были секунды.
Минхо принял решение. Он не мог уйти с пустыми руками. Им нужны были доказательства. Неопровержимые.
Его взгляд метнулся к полкам. Он пробежал по рядам банок, ища что-то одно. И нашел. Небольшая банка, в которой, словно диковинный плод, плавало сердце Феликса.
Не думая, подчиняясь какому-то звериному инстинкту, он схватил банку. Она была тяжелой и холодной. Он сунул ее под куртку.
Затем он подошел к Чану, схватил его под мышки и рывком поставил на ноги.
— Идем, — прорычал он ему в самое ухо. — Идем, или мы умрем здесь вместе с ним.
Кажется, это подействовало. Чан, спотыкаясь, как марионетка, позволил тащить себя к лестнице. Минхо практически волок его на себе, пересчитывая ступеньки. Пять, четыре, три…
Они вывалились в коридор. Входная дверь была приоткрыта. Из гостиной доносилось тихое шарканье. Хёнджин был там.
— Назад! — прошептал Минхо, толкая Чана в сторону кухни. — Через окно!
Они пронеслись через кухню. Минхо рывком распахнул окно в сад, через которое они и залезли. Сначала вытолкнул наружу почти безвольное тело Чана, который мешком рухнул на траву, а затем выпрыгнул сам.
— Минхо? Чан? — донесся из темноты сада испуганный шепот Джисона.
— Бежим! — крикнул Минхо, поднимая Чана на ноги.
Они перемахнули через ограду и бросились по улице к своей машине. Джисон бежал рядом, плача и спотыкаясь.
Они запрыгнули в машину. Минхо сел за руль, его руки дрожали, но он сумел вставить ключ в зажигание. Мотор взревел. Он вдавил педаль газа в пол, и машина с визгом шин сорвалась с места, унося их прочь от этого проклятого дома.
Джисон на заднем сиденье рыдал, закрыв лицо руками. Чан сидел рядом с Минхо, глядя прямо перед собой невидящими глазами. Он даже не моргал.
Минхо вел машину, его костяшки на руле побелели. Под курткой холодила стеклянная банка. Доказательство. Их проклятие. И их единственная надежда.
Они ехали сквозь ночной город, прочь от дома, в котором их друг, их светлый, улыбчивый Феликс был превращен в коллекцию кошмаров. Они спаслись. Но они знали — это не конец. Это было только начало. Охота началась, и теперь дичью были они.
***
Хван Хёнджин стоял посреди своей гостиной, медленно снимая перчатки. Он слышал визг шин удаляющейся машины. На его губах играла легкая, задумчивая улыбка.
Он не спеша прошел по коридору и заглянул в подвал. Дверь была распахнута. Свет горел. Все было так, как он и оставил.
Почти все.
Он спустился вниз. Его взгляд медленно обвел помещение. Он подошел к центральной балке и нежно погладил голову Феликса по холодной щеке.
— Ну вот, моя звездочка. К тебе приходили гости. Надеюсь, они не слишком тебя напугали.
Затем он повернулся к стеллажам. Его взгляд прошелся по полкам и замер. На одной из них, между банкой с рукой и банкой с легкими, было пустое место.
Улыбка сползла с его лица. Оно стало жестким, холодным, как мрамор. Они посмели. Они посмели не просто войти в его святилище. Они посмели забрать часть его творения. Часть его Феликса.
Он медленно подошел к столу. Взял чистую стеклянную банку среднего размера, точно такую же, как та, что исчезла. Поставил ее на стол. Затем взял черный перманентный маркер.
Сняв колпачок, он каллиграфическим, уверенным почерком вывел на гладком стекле одно-единственное слово.
«Минхо».
Затем он отступил на шаг, любуясь своей работой.
— Что ж, — прошептал он в гулкой тишине подвала. — Коллекция требует пополнения.