← Назад к обзору

Клоун

Танец на лезвии ножа

***

Визг шин разорвал ночную тишину. Машина Чана неслась по опустевшим улицам Сеула, игнорируя светофоры и разметку. В салоне царил ад, сотканный из трех разных видов тишины.

Тишина Минхо была острой, звенящей. Его костяшки, вцепившиеся в руль, побелели. Челюсти были сжаты до скрипа, а в глазах, устремленных на дорогу, плескалась ледяная, мертвая ярость. Он вел машину на чистом адреналине и ненависти, под курткой у него лежал холодный, тяжелый шар — стеклянная банка, в которой билось (вернее, уже не билось) сердце их друга.

Тишина Чана была вязкой, удушающей. Он сидел на пассажирском сиденье, прямой, как струна, и смотрел невидящим взглядом сквозь лобовое стекло. Его лицо было лишено всякого выражения, превратившись в серую маску. В его зрачках, расширенных от ужаса, навечно отпечатался последний образ: подвешенная под потолком голова Феликса, его пустые, стеклянные глаза. Лидер сломался. Стержень, державший их всех вместе, треснул и рассыпался в пыль.

И была тишина Джисона. Прерывистая, всхлипывающая. Он сжался в комок на заднем сиденье, зарыв лицо в колени, и его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Он не видел того, что видели Чан и Минхо, но ему и не нужно было. Он видел это на их лицах. Он вдыхал запах смерти, который, казалось, въелся в их одежду и волосы. Он слышал вой Чана, от которого стыла кровь. Этого было достаточно, чтобы его мир рухнул.

– Мы куда? – наконец выдавил Джисон, и его голос был тонким, детским, почти неузнаваемым.

– К Сынмину, – отрезал Минхо, не отрывая взгляда от дороги. Его голос был твердым, как сталь, лишенным каких-либо эмоций, кроме глухого, скрежещущего гнева. Студия Чана была скомпрометирована. Их собственные дома — тоже. Квартира Сынмина, немного в стороне от их привычных маршрутов, казалась единственным безопасным местом.

Остаток пути они проделали в молчании. Минхо резко затормозил у нужного подъезда, заглушил мотор. Несколько секунд они просто сидели, и единственным звуком было тяжелое дыхание и тихие всхлипы Джисона.

– Выходим, – скомандовал Минхо. Он первым выбрался из машины, плотнее запахивая куртку, чтобы скрыть свою страшную ношу. Помог выбраться Чану, который двигался, как автомат, подчиняясь командам, но не осознавая их. Джисон вылез последним, шатаясь, как пьяный.

Домофон пискнул пронзительно и жалобно. Через несколько секунд в динамике раздался сонный голос Сынмина:

– Кто там в такой час?

– Это мы. Открывай, – голос Минхо не терпел возражений.

Замок щелкнул. Они вошли в подъезд и начали подниматься. Каждый шаг отдавался в гулкой тишине.

Дверь на этаже уже была приоткрыта. На пороге стоял Сынмин в пижаме, протирая глаза. За его спиной виднелась взволнованная макушка Чонина.

– Что случилось? Почему вы… – начал Сынмин, но слова застряли у него в горле, когда он увидел их.

Он увидел мертвенно-бледное лицо Джисона, залитое слезами. Увидел пустые, расфокусированные глаза Чана. Увидел каменное, искаженное яростью лицо Минхо. И почувствовал запах. Тот самый, что теперь преследовал их — запах подвала, запах смерти.

– Боже мой… – прошептал Чонин, отступая на шаг. – Что с вами? Где Феликс?

Минхо молча вошел в квартиру, оттеснив Сынмина плечом. Он провел Чана к дивану и практически силой усадил его. Джисон рухнул на пол у его ног, продолжая тихо плакать.

– Минхо, что произошло?! – Сынмин схватил его за руку. Его обычное спокойствие и рассудительность испарились без следа. – Говори!

Минхо посмотрел на него, и в его взгляде была такая бездна боли и ненависти, что Сынмин невольно отшатнулся.

– Его больше нет, – сказал Минхо глухо.

Чонин ахнул, прижав руки ко рту.

– Что значит «нет»? – не понял Сынмин. – Он… он уехал? Он…

Минхо не ответил. Вместо этого он медленно расстегнул куртку. Осторожно, двумя руками, словно неся нечто священное и одновременно проклятое, он извлек стеклянную банку и поставил ее на журнальный столик.

В мутной жидкости, подрагивая от движения, плавало человеческое сердце.

Наступила абсолютная тишина. Даже Джисон перестал плакать. Все пятеро смотрели на этот жуткий трофей. На этот неопровержимый, кошмарный ответ на все вопросы.

Первым не выдержал Чонин. Его лицо исказилось, и его стошнило прямо на ковер. Сынмин, белый как стена, попятился назад, пока не уперся спиной в стену, и медленно сполз по ней на пол. Его глаза были прикованы к банке. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь нечленораздельные, булькающие звуки.

Мир сузился до размеров этого стеклянного сосуда. В нем была вся правда. Вся боль. Вся чудовищность того, что сделал Хёнджин.

– Он… он расчленил его, – прошептал Минхо, и каждое слово было для него пыткой. – Он превратил его в свою… коллекцию. Мы видели. Голову… руки… Все в банках. Он повесил его голову…

Он не смог договорить. Его голос сорвался. Ярость, державшая его, дала трещину, и сквозь нее прорвалось отчаяние. Он с силой ударил кулаком по стене, оставляя на обоях кровавый след со сбитых костяшек.

И тут подал голос Чан. Он медленно поднял голову, и его пустые глаза сфокусировались на банке.

– Веснушки, – прошептал он. Его голос был чужим, скрипучим, как несмазанная дверь. – Я видел… на коже… его веснушки. В другой банке.

Джисон завыл. На этот раз громко, в полный голос, как ребенок, потерявшийся в темном лесу.

Это был переломный момент. Шок прошел, сменившись осознанием. Осознанием, которое было в тысячу раз хуже. Феликса не просто убили. Его уничтожили. Осквернили. Превратили в набор экспонатов для выставки безумца.

Сынмин, который к этому моменту уже пришел в себя, подполз к рыдающему Чонину и обнял его, хотя сам дрожал всем телом. Он поднял глаза на Минхо.

– Полиция, – сказал он твердо, хотя его губы дрожали. – Мы должны немедленно ехать в полицию. У нас есть… это.

Он кивнул на банку.

– Они нам не поверили, – горько усмехнулся Минхо. – Сказали ждать сорок восемь часов. «Мальчик загулял».

– Теперь поверят! – в голосе Сынмина зазвенела сталь. – С этим они не смогут нас проигнорировать!

– Он знает, что мы были там, – вмешался Чан. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, но его взгляд становился все более осмысленным. Пустоту в нем сменяло что-то другое. Холодное и темное. – Он говорил с нами. Через динамики. Он видел нас через камеру. Он ехал домой. Он знает, что мы сбежали. И он…

Чан посмотрел на банку.

– Он знает, что мы это забрали.

Осознание новой, еще более страшной правды накрыло их всех. Они были не просто свидетелями. Они были ворами, осквернившими святыню маньяка. Они забрали часть его «искусства». И он этого так не оставит.

– Он будет охотиться на нас, – закончил Чан. И в его голосе больше не было шока. Только ледяная, абсолютная уверенность.

***

Хван Хёнджин стоял посреди своего подвала и улыбался. Улыбка не касалась его глаз. В них был холод арктического льда.

Он не злился. Нет. Злость была слишком примитивной, слишком человеческой эмоцией. То, что он чувствовал, было сродни оскорблению, которое нанесли ценителю искусства, плюнув на шедевр. Они не поняли. Они не оценили. Они ворвались в его мастерскую, в его храм, и украли фрагмент его лучшей работы.

Его взгляд медленно прошелся по полкам. Пустое место зияло, как рана. Место, где стояло сердце его прекрасного Ликси. Самая ценная, самая символичная часть.

– Какая дерзость, – прошептал он в тишине.

Он протянул руку и коснулся пустого места на полке. Пальцы прошлись по пыли, которой здесь не было — он убирался слишком тщательно.

– Они думают, что это доказательство, – он усмехнулся. – Глупые мальчики. Это не доказательство. Это приглашение.

Он повернулся и посмотрел на голову Феликса.

– Тебе, наверное, одиноко без сердца, моя звездочка? Не волнуйся. Я его верну. И приведу тебе компанию. Всех твоих друзей. Одного за другим.

Он поднялся наверх, в свою безупречно чистую гостиную. Взял со столика телефон Феликса. Экран ожил, показав фотографию улыбающегося Ликси на фоне заката. Хёнджин на мгновение залюбовался ей. Какая ирония.

Его пальцы забегали по экрану. Он открыл контакты. Нашел номер Минхо. Он не собирался звонить. Он собирался играть.

Он знал о них все. Феликс, в своей наивной доверчивости, рассказывал ему обо всех. О лидерских качествах Чана и его комплексе ответственности. О саркастичной броне Минхо, за которой скрывалась глубокая преданность. О ранимости и таланте Джисона. Он знал их сильные стороны. И, что более важно, он знал их слабости.

Слабость Минхо была в его ярости. Она делала его сильным, но и слепым. И еще его слабостью была его любовь к Феликсу, которая была глубже, чем у остальных. Хёнджин видел это по тому, как Минхо смотрел на него, как защищал. Именно эту рану он и собирался расковырять.

Он открыл заметки в телефоне Феликса. Там была куча набросков текстов песен, списки покупок, и одна заметка, озаглавленная «План на Чеджу». В ней было всего несколько строк, написанных рукой Феликса: «Показать Минхо тот самый „секретный“ пляж. Попробовать мясо черной свиньи. Просто сидеть и смотреть на море. Не забыть».

Хёнджин улыбнулся. Идеально.

Он открыл чат с Минхо и набрал сообщение. Короткое, всего одна фраза. Он нажал «отправить», а затем спокойно положил телефон на стол.

Теперь оставалось только ждать. Приманка была заброшена.

Он снова спустился в подвал. Подошел к столу, взял чистую банку, ту самую, на которой он написал имя «Минхо». Поставил ее на пустое место на полке.

– Скоро, – пообещал он пустоте. – Очень скоро ты будешь не одна.

***

В квартире Сынмина царил хаос. Чонин все еще сидел на полу, обхватив колени, и тихо плакал. Джисон лежал на диване, свернувшись калачиком, и смотрел в одну точку. Сынмин бегал из угла в угол, пытаясь мыслить логически, но паника мешала ему сосредоточиться.

– Мы должны уехать, – бормотал он. – Прямо сейчас. Собрать вещи и уехать из города. Он знает, где мы живем, он знает все!

– И куда мы поедем, Сынмин? – голос Минхо был резок. Он стоял у окна, вглядываясь в темную улицу. – Будем бегать от него до конца жизни? Он найдет нас. Рано или поздно.

– Тогда что? Что ты предлагаешь?! Сидеть здесь и ждать, пока он придет и сделает с нами то же, что и с Феликсом?

– Нет, – раздался вдруг голос Чана.

Все повернулись к нему. Он сидел прямо, его руки лежали на коленях. Шок прошел. На его месте образовалась черная дыра, из которой веяло арктическим холодом. В его глазах больше не было боли или страха. Только выжженная пустыня и одно-единственное решение.

– Мы не будем бежать. И мы не будем ждать, – сказал он ровно, и от этого спокойствия по спине пробегал мороз. – Мы нанесем удар первыми.

– Чан, ты в своем уме? – ахнул Сынмин. – Как? У него ножи, пилы, он психопат! А мы кто?

– Мы — те, у кого он отнял брата, – Чан медленно поднялся. Он подошел к столику и посмотрел на банку. – У нас есть это. Это не просто улика. Это приманка.

– Что ты имеешь в виду? – Минхо повернулся от окна.

– Он художник. Это его творение. И мы украли его часть, – Чан обвел всех тяжелым взглядом. – Он захочет ее вернуть. Он не сможет вынести, что его «шедевр» неполон. Он придет за ней.

– Ты предлагаешь его ждать? Здесь? – ужаснулся Джисон, приподнимаясь на локте.

– Нет. Мы заставим его прийти туда, куда нужно нам. В место, где мы будем готовы. Где у нас будет преимущество, – Чан говорил четко, отсекая слово за словом, как хирург скальпелем. В нем снова проснулся лидер. Не тот, что пишет музыку и заботится о младших. А вожак стаи, у которой отняли детеныша.

– Мы должны заставить его поверить, что мы собираемся пойти в полицию, – продолжил Минхо, подхватив мысль. – Завтра утром. Мы можем «случайно» обронить эту информацию в общем чате, который он, без сомнения, читает с телефона Феликса.

– Он не поверит, – покачал головой Сынмин. – Он знает, что мы знаем, что он читает. Это слишком очевидно.

– А мы сделаем это не очевидно, – глаза Чана опасно блеснули. – Мы разыграем спектакль. Прямо в чате. Джисон и Чонин будут паниковать и умолять не делать этого, бояться, что Хёнджин нас убьет. Сынмин будет сомневаться, говорить о законе. А мы с Минхо будем настаивать. Что у нас нет другого выхода. Что мы едем в главный участок к девяти утра. Это будет выглядеть как настоящий спор. Как паника.

План был дерзким и до ужаса рискованным. Они собирались танцевать на лезвии ножа, надеясь, что их враг сделает неверный шаг.

– И куда мы его заманим? – спросил Минхо.

– На старый заброшенный склад у реки Хан, где мы снимали клип два года назад, – ответил Чан без колебаний. – Там полно места, чтобы спрятаться. Куча выходов. И он не будет ждать нас там. Он будет думать, что мы в полиции, и попытается перехватить нас по дороге. Мы просто не поедем в полицию. Мы поедем туда и будем его ждать.

– И что мы будем делать, когда он придет? – голос Чонина дрожал. – Поговорим с ним?

Минхо усмехнулся страшной, безрадостной усмешкой.

– О, да. Мы с ним поговорим.

Он достал из кармана свой телефон. На экране была фотография его кошек. Он долго смотрел на нее, а затем открыл список контактов и набрал номер.

– Алло, Хен-шик? Да, это Минхо. Прости, что так поздно. У меня к тебе очень необычная просьба. И мне нужна твоя помощь. Без вопросов.

Хен-шик был его двоюродным братом, бывшим военным, который теперь владел небольшим охранным агентством.

Пока Минхо говорил по телефону, Сынмин уводил Джисона и Чонина в другую комнату, пытаясь их успокоить. Чан остался один в гостиной.

Он подошел к банке. Протянул руку и коснулся холодного стекла.

– Я отомщу за тебя, Ликси, – прошептал он. – Клянусь. Я отправлю его в ад, даже если мне придется пойти туда вместе с ним.

В этот момент завибрировал телефон Минхо, который он оставил на столе. Минхо как раз закончил разговор и вошел в комнату.

– Кто там? – спросил он.

– Не знаю, – Чан посмотрел на экран. – Сообщение. От…

Он замолчал, и его лицо окаменело.

– От кого? – напрягся Минхо.

– От «Феликса».

Минхо выхватил телефон из рук Чана. На экране светилось одно непрочитанное сообщение. От контакта с фотографией улыбающегося Феликса.

Он открыл его.

Внутри была всего одна строчка.

«Помнишь, как мы обещали съездить на Чеджу? Море здесь такое же холодное».

Броня Минхо рассыпалась в прах. Вся его ярость, вся его стальная решимость испарились, оставив после себя лишь зияющую, кровоточащую рану. Эта фраза… это была их маленькая тайна. Их мечта, которую они лелеяли несколько месяцев. Фраза, которую никто, кроме них двоих, не мог знать.

Он вспомнил тот вечер, когда они сидели на крыше, смотрели на огни города, и Феликс, положив ему голову на плечо, шептал о том, как они сбегут ото всех на неделю на Чеджу, будут есть мандарины и смотреть на холодное зимнее море.

Хёнджин не просто убил его. Он украл его воспоминания. Он взял самое светлое и чистое, что было между ними, и окунул это в грязь, кровь и формальдегид. Он танцевал на их могиле.

Минхо сжал телефон с такой силой, что пластик затрещал. Из его глаз хлынули слезы. Впервые за эту бесконечную ночь. Это были не слезы горя или страха. Это были слезы чистой, дистиллированной ненависти.

Он поднял голову, и Чан отшатнулся от того, что увидел в его глазах. Там не было ничего человеческого. Только обещание смерти.

– Завтра, – прорычал Минхо, и его голос был неузнаваем. – Завтра я вырву его собственное сердце. Голыми руками.