Кофе на двоих
Лепестки из стали и пепла
– Сугиями, это уже не смешно. Ты не ешь ничего, кроме сахара, уже три дня, – Каяки обеспокоенно заглянула в лицо подруге, пытаясь поймать её взгляд.
Мироку попыталась улыбнуться, но губы словно онемели. В груди, где-то под ребрами, ворочалось что-то холодное и острое. Каждый вдох давался с трудом, будто легкие заполнялись не кислородом, а железными опилками.
– Всё в порядке, Каяки-тян. Просто... весенняя аллергия, – голос Мироку прозвучал надтреснуто.
Она знала, что лжет. В её семье об этой «аллергии» слагали легенды, которые больше походили на проклятия. Причуда Сугиями — любить лишь раз — имела свою темную, изнаночную сторону. Если сердце, созданное для того, чтобы хранить верность одному человеку, сталкивалось с абсолютным, ледяным неприятием, организм начинал уничтожать сам себя. Ханахаки. Но в случае Мироку это не были мягкие цветы вишни или нежные розы.
Она почувствовала приступ кашля и поспешно прижала платок к губам. Когда она отняла его, на белой ткани лежал крошечный, изящный лепесток колокольчика. Он был бы прекрасен, если бы не одно «но»: лепесток был отлит из холодного, тусклого металла, а его края были острыми, как бритва.
Вчера Шинсо снова прошел мимо. Она попыталась отдать ему конспекты, которые он пропустил, но он даже не замедлил шаг. «Твоя навязчивость начинает пугать, Сугиями. Оставь меня в покое. Мне не нужна помощь от той, кому всё дается по щелчку пальцев», — бросил он, не оборачиваясь.
Эти слова стали последним гвоздем. Металл внутри неё начал прорастать.
Через два дня Мироку не пришла на занятия. Айзава-сенсей, чей взгляд стал еще более хмурым, чем обычно, трижды проверил список присутствующих.
– Кто-нибудь видел Сугиями? – его голос прорезал тишину класса 1-А.
Мина Ашидо вскочила с места, её лицо было бледным.
– Она не ночевала в комнате, сенсей! Я думала, она ушла пораньше на тренировку, но её вещи... там на полу были эти странные железки. Похожие на цветы.
По классу прошел шепоток. Иида Тенья начал что-то быстро говорить о нарушении регламента, но замолчал, увидев выражение лица учителя. Айзава знал о побочных эффектах редких причуд больше, чем хотел бы.
– Всем слушать, – отрезал он. – Объявляется поисковая операция. Класс 1-А и несколько добровольцев из параллели. Мы должны найти её до заката.
Среди добровольцев оказался и Хитоши Шинсо. Он стоял в стороне, засунув руки в карманы, и старательно делал вид, что его заставили здесь присутствовать. Но внутри него что-то неприятно ныло. «Оставь меня в покое», — эхом отдавалось в его голове. Он не хотел, чтобы она исчезала. Он просто хотел, чтобы она перестала быть такой... сияющей. Потому что рядом с ней он чувствовал себя еще более темным.
Поиски продолжались несколько часов. Бакуго рычал и взрывал кусты в парке, Мидория бормотал под нос схемы вероятных маршрутов, а Шинсо просто шел за Айзавой, чувствуя странное притяжение к старым окраинам города, где время словно замерло.
Они нашли её в одном из заброшенных домов на окраине района, где когда-то жили Сугиями. Здание дышало сыростью и забвением.
– Мироку! – крикнула Каяки, вбегая в полуразрушенный холл.
Девушка сидела в углу пустой комнаты, прислонившись к облупившейся стене. Её когда-то пышные хвосты растрепались, бездонные глаза казались серыми, выцветшими. Вокруг неё, словно странный ковер, рассыпались сотни металлических цветов. Они блестели в лучах заходящего солнца, холодные и смертоносные.
– Не подходите... – прошептала Мироку, и новый приступ кашля сотряс её тело.
На пол с глухим звоном упала горсть стальных незабудок, обагренных кровью.
– Сугиями, что это за безумие? – Айзава активировал причуду, но цветы не исчезли — они были созданы из её жизненной силы, материализованы болью.
Шинсо протолкнулся вперед. Он смотрел на эту гору металла и не мог поверить своим глазам. Это была она. Вся её любовь, которую он так старательно игнорировал, превратилась в это холодное оружие, убивающее её изнутри.
– Это из-за меня? – спросил он, и его голос впервые дрогнул.
Мироку подняла на него взгляд. В нем не было привычного тепла. Только бесконечная, выжженная пустыня.
– Это из-за меня, Хитоши-кун, – ответила она, с трудом выговаривая слова. – Я была слишком слабой, чтобы просто перестать чувствовать. Но не волнуйся. Это скоро закончится.
– Мы вызовем лекарей! Исцеляющая девочка уже в пути! – кричал Мидория, пытаясь расчистить путь от острых лепестков.
– Не поможет, – Мироку закрыла глаза. – В моей семье это лечится только одним. Либо взаимностью, либо... выгоранием.
Она вдруг выпрямилась, и по комнате прошел мощный импульс. Весь металл вокруг неё — цветы, обломки арматуры, даже гвозди в стенах — завибрировал. Мироку закричала, и это был не крик боли, а крик освобождения. Она выплескивала всё: свою любовь, свои надежды, свой страх.
Когда пыль улеглась, цветы превратились в серый прах. Болезнь отступила, оставив после себя лишь пустоту.
Прошел месяц.
Жизнь в Юэй вернулась в привычное русло, но для класса 1-А всё изменилось. Мироку Сугиями вернулась к занятиям через две недели, но это была уже не та девушка, которую они знали.
Она больше не собирала волосы в хвосты — они теперь висели тяжелым темным полотном вдоль спины. Она не пила латте с сахаром, предпочитая черный кофе без ничего. Она была вежливой, исполнительной, невероятно сильной на тренировках, но её смех больше не оглашал коридоры.
– Мироку-тян, пойдем в кафе? Сегодня завезли те самые пирожные, – предложила Мина, с надеждой заглядывая подруге в глаза.
– Прости, Мина-тян, мне нужно отработать контроль над плотностью металла в зале. Увидимся позже, – Мироку коротко кивнула и прошла мимо.
Она стала замкнутой. Справедливость в её исполнении теперь была холодной и расчетливой. Она больше не заступалась за каждого встречного, она просто устраняла проблему.
Шинсо наблюдал за ней издалека. Он несколько раз пытался подойти, заговорить, даже извиниться — слова, которые раньше казались ему невозможными, теперь жгли горло. Но каждый раз, когда он оказывался рядом, Мироку просто меняла маршрут или внезапно вспоминала о срочных делах.
Она не ненавидела его. В том-то и была проблема. Она просто больше ничего не чувствовала.
Однажды вечером он всё же подкараулил её у выхода из тренировочного зала. Мироку выглядела уставшей, её руки были в пятнах от технического масла.
– Сугиями.
Она остановилась, но не обернулась.
– Да, Шинсо-кун?
Его имя в её устах теперь звучало как название химического элемента — сухо и формально.
– Ты... ты совсем перестала приходить на общие тренировки с нашим классом. И ты не отвечаешь на сообщения Каяки.
– Я занята подготовкой к экзаменам, – она наконец повернулась.
Её глаза были темными, глубокими, но в них больше не было того фиолетового отблеска, который он когда-то мельком заметил.
– Послушай, – Хитоши сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – Я не знал, что всё так серьезно. Тот случай в заброшенном доме... я не хотел, чтобы ты...
– Чтобы я что? – она перебила его мягко, но в этой мягкости была твердость клинка. – Чтобы я умерла? Или чтобы я перестала тебя любить?
Шинсо замолчал, не зная, что ответить.
– Второе свершилось, Хитоши-кун, – Мироку едва заметно улыбнулась уголком губ. – Ты получил то, о чем просил. Ты больше меня не раздражаешь. Я больше не лезу к тебе со своей добротой и сахаром. Разве это не то, чего ты хотел с первого дня моего перевода?
– Я был идиотом, – честно признался он, глядя ей в глаза. – Я привык, что все смотрят на меня с подозрением, и когда появилась ты... я просто не знал, что с этим делать. Я думал, это игра.
Мироку посмотрела на свои ладони.
– Это не была игра. Это была моя причуда. Моё проклятие. Но теперь всё в порядке. Ханахаки выжгла ту часть меня, которая верила в сказки. Теперь я просто... буду хорошим героем. Эффективным.
– Ты стала похожа на Айзаву, – горько заметил Шинсо. – Холодная логика и ничего больше.
– Это лучший способ выжить в нашем мире, тебе не кажется?
Она поправила сумку на плече и сделала шаг в сторону, обходя его.
– Сугиями! – крикнул он ей вслед. – Твоя причуда... ты же сказала, что влюбляешься только раз. Это значит... это значит, что у нас больше нет шанса?
Мироку остановилась. Вечерний ветер развевал её длинные волосы. Она не оборачивалась долго, и Шинсо показалось, что он слышит, как бьется его собственное сердце — громко, неровно, испуганно.
– Говорят, что Сугиями влюбляются раз в жизни, – тихо произнесла она. – Но никто не говорил, что после того, как любовь умирает, сердце перестает работать. Оно просто становится... тихим.
Она пошла дальше, не прибавляя шагу.
Шинсо стоял на пустом школьном дворе, глядя, как её фигура растворяется в сумерках. Он вспомнил металлические цветы, которыми была завалена комната в заброшенном доме. Красивые, острые, созданные из боли и преданности.
Он медленно опустил голову. Теперь он понимал её. Понимал каждое её слово, каждый жест, каждую попытку сблизиться. Но понимание пришло слишком поздно.
Мироку шла к общежитию, чувствуя странную легкость в груди. Больше не было острых лепестков, не было удушья, не было желания плакать от одного его взгляда. Она была свободна.
Но, проходя мимо автомата с напитками, она на секунду замерла. Рука сама потянулась к кнопке «латте со сливками». Мироку посмотрела на светящуюся панель, а затем решительно нажала на «черный кофе без сахара».
– Так лучше, – прошептала она себе. – Так честнее.
Она не видела его месяц. И собиралась не видеть еще дольше. Не потому, что было больно, а потому, что в её новом, идеально выверенном мире для Хитоши Шинсо просто не осталось места. Сталь остыла, и теперь из неё можно было ковать только оружие, но никак не цветы.
А в кармане её куртки, забытый и заброшенный, лежал маленький металлический шарик, который когда-то весело танцевал над её ладонью. Теперь он был неподвижен, как и всё остальное в её сердце.
Мироку вошла в общежитие, вежливо поздоровалась с Бакуго, который что-то орал на кухне, и поднялась к себе. Она открыла учебник и погрузилась в мир формул и стратегий. Это было понятно. Это было надежно.
А фиолетовые тени прошлого... они останутся там, где им и положено быть. В заброшенных домах и в пепле когда-то прекрасных стальных цветов.