Лаборатория жизнь
Золото, плоть и величие
Тишина бассейна нарушалась лишь тяжелым дыханием Кабуто и мерным плеском воды. Орочимару стоял, опершись руками о холодный кафельный бортик, позволяя своему помощнику совершить то, что требовало его тело. Процесс извлечения массивной золотой пробки из вагины был медленным и тягучим. Золото выходило неохотно, увлекая за собой скопившиеся за день густые соки, которые тут же растворялись в воде мутными шлейфами.
Когда тяжелый слиток наконец оказался в руках Кабуто, Орочимару издал долгий, вибрирующий стон облегчения. Его матка, освобожденная от монолитного давления, болезненно сократилась, требуя заполнения. Но на этот раз у Саннина был иной план.
– Кабуто, – голос Орочимару дрожал от едва сдерживаемого возбуждения, – принеси те ящики. С золотыми монетами. Рё старого образца, из чистейшего золота.
Кабуто, чей взгляд был затуманен вожделением, беспрекословно повиновался. Он притащил тяжелые кованые ларцы, в которых тускло поблескивало состояние небольшой страны.
– Заполняй меня, – приказал Орочимару, разводя бедра еще шире. – Каждую монету. Пока там не останется места для воздуха.
Это была кропотливая, почти ритуальная работа. Кабуто брал холодные монеты и одну за другой вводил их внутрь господина. Металл звенел, соприкасаясь друг с другом внутри живой плоти. Орочимару чувствовал, как его живот начинает расти, растягиваясь изнутри под весом десяти килограммов золота. Кожа на животе натянулась, становясь тонкой и блестящей, а пупок почти разгладился. Теперь он выглядел не просто как переевшая женщина, а как роженица на последнем месяце, чья утроба набита драгоценным грузом.
– Теперь... – Орочимару обернулся, его глаза-щелки пылали безумием, – закончи то, что начал. Сделай так, чтобы этот металл внутри меня ожил.
Секс с Кабуто был яростным и лишенным всякой нежности. Каждое движение помощника заставляло монеты внутри Орочимару приходить в движение. Золотой звон, доносящийся из самого нутра Саннина, смешивался со шлепками плоти и хриплыми криками. Огромная грудь Орочимару, налитая молоком до восьмого размера, опасно колыхалась, а соски брызгали белыми каплями на потный торс Кабуто. Тяжелый живот Орочимару бился о бедра помощника, создавая инерцию, от которой кружилась голова. В этот момент Орочимару чувствовал себя истинным сосудом – переполненным, тяжелым и бесконечно могущественным.
Утро в лаборатории Отогакуре наступило внезапно. Орочимару стоял у своего рабочего стола, словно и не было ночного безумия. Он снова был облачен в свою любимую черную водолазку с глубоким вырезом, но сегодня ткань едва справлялась со своей задачей. Грудь, не опавшая после ночной стимуляции, буквально вываливалась из выреза, а сама водолазка задралась вверх, едва прикрывая нижнюю часть груди. Живот, набитый десятью килограммами золотых монет, выпирал вперед огромным, твердым полушарием. Из-за этого шорты сидели крайне низко, едва удерживаясь на бедрах.
– Клетки Первого Хокаге показывают удивительную динамику в присутствии металлов высокой пробы, – произнес Орочимару, не оборачиваясь к Кабуто. Его голос был холодным и деловым, как будто вчерашней связи и не существовало.
Кабуто стоял чуть поодаль, проверяя записи. Его взгляд то и дело соскальзывал на спину господина, на то, как опасно натянута ткань на его ягодицах, между которыми все так же покоилась анальная пробка, сковывающая движения.
– Да, Орочимару-сама, – отозвался Кабуто, поправляя очки. – Но ваша... нагрузка. Вам не тяжело стоять?
Орочимару пошевелился, и изнутри его тела донесся приглушенный, мелодичный звон золотых монет. Десять килограммов золота давили на тазовое дно, заставляя его бедра ныть, но это была приятная боль. Она заземляла его, давала почувствовать вес собственного существования.
– Тяжесть – это лишь физический параметр, – Орочимару прикусил кончик языка, рассматривая под микроскопом структуру древесного гена. – К тому же, вчерашнее... излияние соков помогло снять воспаление. Внизу больше не горит так сильно, хотя полнота матки доставляет определенные неудобства при наклонах.
Он попытался потянуться за дальней колбой, и водолазка с тихим треском разошлась по шву у самой ложбинки груди. Орочимару даже не вздрогнул. Он привык к тому, что его тела меняются слишком быстро для одежды.
– Кабуто, подай мне сыворотку «Б-4», – распорядился он.
Когда помощник подошел ближе, Орочимару почувствовал его тепло. На мгновение змеиный взгляд Саннина смягчился, но он тут же взял себя в руки. В его мире не было места для сентиментальности, только для исследований и вечной жизни.
– Вы снова потеете, господин, – заметил Кабуто, аккуратно промакивая лоб Орочимару полотенцем. – Молоко снова подтекает. Ткань водолазки уже насквозь мокрая.
– Это естественный процесс, – Орочимару выпрямился, насколько позволял ему огромный живот. Монеты внутри снова звякнули, напоминая о спрятанном сокровище. – Мое тело вырабатывает излишки энергии. Если я не буду тратить их на науку, они сожгут меня изнутри.
Он снова склонился над предметным стеклом. Клетки Хаширамы пульсировали, словно чувствовали мощь, исходящую от Орочимару. Или, возможно, их привлекало золото, ставшее частью его физиологии.
– Кабуто, – позвал Орочимару, не отрываясь от окуляра. – Подготовь следующую порцию мази для бедер. К вечеру я планирую увеличить вес внутри еще на пять килограммов. Мне нужно знать, какой объем может выдержать эта матка, прежде чем начнется необратимая деформация.
– Как пожелаете, Орочимару-сама, – смиренно ответил Кабуто, глядя на то, как капля молока медленно стекает по пышной груди его господина, исчезая в бездне глубокого выреза.
В лаборатории снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном золота внутри великого змея и тихим скрипом пера по бумаге. Эксперимент продолжался.