← Назад к обзору

лагерь

Шепот черной воды и крик фарфоровой куклы

Тьма была не просто отсутствием света. Она была осязаемой, тяжелой, как сырая земля, которую бросают на крышку гроба. Юна открыла глаза, но мир вокруг не спешил обретать очертания. Голова раскалывалась, виски пульсировали в такт безумному ритму сердца, а во рту стоял отчетливый металлический привкус крови.

Она попыталась пошевелиться, но руки и ноги не слушались. Тело казалось чужим, ватным, прибитым к холодной, липкой поверхности. Постепенно зрение начало возвращаться, выхватывая из сумрака уродливые детали: прогнившие доски потолка, свисающие клочья паутины и тусклый, дрожащий свет единственной свечи, стоявшей на полу.

Это был не её домик. Это была старая лодочная станция на самом краю территории, заброшенная и забытая всеми еще десятилетие назад.

– Очнулась, – раздался голос, от которого по спине пробежала волна ледяного ужаса.

Юна резко повернула голову. Ан Сухо сидел на перевернутом ящике всего в паре шагов от неё. Он был без куртки, в одной тонкой белой рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. В его правой руке лениво поблескивал её собственный кухонный нож — тот самый, который она считала своей единственной защитой.

– Ты проспала самое интересное, Юна, – он улыбнулся, и в этом оскале не осталось ни капли той харизмы, которая сводила с ума девчонок в школе. – Луна сегодня просто великолепна. Жаль, что из этой дыры её почти не видно.

– Где... где Шиын? – прохрипела она, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Её голос звучал надтреснуто, как разбитое зеркало.

Сухо поднялся, и нож в его руке совершил изящный пируэт. Он подошел ближе, нависая над ней, и Юна увидела, что её руки привязаны к металлическим скобам в полу грубой бечевкой. Кожа под веревками уже посинела и кровоточила.

– Шиын? – он задумчиво приставил кончик ножа к своему подбородку. – Он сейчас очень занят. Он слушает тишину на дне озера. Знаешь, он до последнего пытался быть героем. Просил за тебя. Говорил, что я болен и мне нужна помощь. Глупый, добрый Шиын. Он так и не понял, что я — это и есть лекарство от этой скучной, правильной жизни.

Юна зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Шиын мертв. Каре, скорее всего, спит в домике, даже не подозревая, что её лучшую подругу сейчас будут убивать.

– Пожалуйста, Сухо... – прошептала она, сжимая пальцы в кулаки. – Отпусти меня. Я никому не скажу. Клянусь. Мама... мама будет искать меня.

Сухо опустился на колени рядом с ней. Он протянул левую руку и нежно, почти с любовью, провел ладонью по её волосам, а затем резко схватил их, заставляя Юну выгнуть шею и посмотреть ему прямо в глаза.

– Твоя мама совершила ошибку, Юна, – прошипел он ей прямо в губы. – Она думала, что монстры живут в темных переулках города. Она не знала, что главный монстр сидит с её дочерью за одной партой. А насчет «никому не скажу»... Ты права. Ты действительно никому не скажешь. Потому что мертвые — лучшие хранители секретов.

Он провел острием ножа по её скуле, оставляя тонкий, едва заметный порез. Юна вскрикнула от неожиданности и боли, но Сухо лишь сильнее сжал её волосы.

– Тише, тише, – ласково проговорил он, и в его глазах вспыхнуло то самое безумие, которое он так тщательно скрывал под маской популярности. – Ты ведь хотела приключений на лето? Хотела сбежать от рутины? Ну вот, приключение началось. И поверь, оно будет самым долгим и ярким в твоей жизни. Хотя и последним.

Он рывком дернул её на себя, игнорируя стоны боли, и его лицо исказилось в гримасе отвратительного вожделения.

– Ты всегда была такой чистой, Юна. Такой правильной. Тебя все любили. А я... я всегда хотел увидеть, что там внутри. За этой фарфоровой кожей. Есть ли там хоть капля тьмы? Или ты до самого конца останешься этой тошнотворно доброй девочкой?

Сухо отбросил нож в сторону — он ему больше не был нужен для запугивания. Он начал расстегивать пуговицы на своей рубашке, не сводя с неё хищного, липкого взгляда.

– Знаешь, что самое забавное? – он усмехнулся, обнажая зубы. – Все в лагере завтра будут искать тебя. Будут плакать, звать полицию. А я буду помогать им. Я буду самым безутешным. Я даже, может быть, пущу слезу. И никто, слышишь, никто никогда не подумает на Ан Сухо. Потому что я — идеал. А ты... ты просто очередная жертва «того самого маньяка», о котором трубили в новостях. Я даже оставлю здесь парочку улик, которые указывают на его почерк.

– Ты... ты не человек, – выплюнула Юна, чувствуя, как к горлу подкатывает рвота от его близости.

– О, ты только сейчас это поняла? – Сухо грубо схватил её за воротник футболки и одним рывком разорвал ткань. – Я — художник. А ты — мой холст. И сегодня я напишу свою лучшую картину.

Он навалился на неё всем телом, подавляя её слабые попытки сопротивления. Его движения были лишены всякой нежности или человечности — это было чистое, концентрированное насилие, призванное не только удовлетворить плоть, но и окончательно сломить дух.

Юна кричала, пока её голос не превратился в хрип. Она пыталась извиваться, кусаться, биться головой о доски, но Сухо был намного сильнее. Он наслаждался её борьбой, каждым её всхлипом, каждым содроганием. Его руки, холодные и жесткие, оставляли на её теле темные пятна, которые в тусклом свете свечи казались трупными.

– Да, Юна, – шептал он, впиваясь зубами в её плечо до крови. – Плачь. Кричи. Покажи мне, как тебе больно. Мне нужно это чувство. Мне нужно знать, что я полностью владею тобой.

Это было мерзко. Это было грубо и лишено всякого смысла, кроме желания уничтожить. Юна чувствовала, как внутри неё что-то окончательно умирает — та самая вера в добро, которую она так берегла. Мир сузился до этой вонючей лодочной станции, до запаха пота и крови, до безумного блеска в глазах парня, которого она когда-то считала другом.

Когда он наконец отстранился, Юна лежала неподвижно, глядя в пустоту остекленевшими глазами. Её тело было покрыто ссадинами и укусами, а душа превратилась в пепел.

Сухо поднялся, поправляя одежду, как будто ничего не произошло. Он выглядел удовлетворенным, почти умиротворенным. Он подобрал нож с пола и подошел к ней, присаживаясь на корточки.

– Ну вот и всё, – сказал он, аккуратно вытирая лезвие о край её разорванной футболки. – Ты была великолепна, Юна. Правда. Намного лучше, чем я ожидал. Ты боролась до последнего. Это делает финал еще слаще.

Он приставил нож к её горлу. Холодная сталь коснулась кожи, и Юна почувствовала странное облегчение. Смерть казалась ей сейчас единственным спасением от того ужаса, который он сотворил.

– Не бойся, – прошептал Сухо, и в его голосе снова прорезались те самые бархатистые нотки, которые так нравились учителям. – Это будет быстро. Я ведь не садист. Я просто... эстет. Я хочу, чтобы ты ушла красиво.

Он посмотрел на неё в последний раз. В этом взгляде не было ни раскаяния, ни жалости. Только холодное любопытство ученого, завершающего эксперимент.

– Знаешь, Юна, – добавил он, чуть сильнее надавливая на нож. – Мама была права. Лагерь «Мечта» — очень безопасное место. Здесь никто не услышит твоих криков. И никто не найдет то, что от тебя останется.

Он сделал резкое, уверенное движение рукой.

Юна не успела ничего почувствовать. Только внезапный жар, разливающийся по шее, и странный звук, похожий на вздох ветра в кронах сосен. Мир начал стремительно темнеть, уходя в бесконечную, тихую глубину.

Последнее, что она увидела, был Ан Сухо. Он стоял над ней, аккуратно вытирая руки платком, и на его лице снова сияла та самая идеальная, обворожительная улыбка.

– Спи спокойно, прозрачная девочка, – донесся до неё его голос, уже откуда-то издалека. – Твоя смена закончена.

Сухо задул свечу.

Тьма в лодочной станции стала абсолютной. Снаружи, на озере, мертвая вода лениво лизала берег, скрывая под своей поверхностью тайны, которые никогда не будут раскрыты. А в лесу, среди теней и шепота сосен, уже бродил новый день, в котором Ан Сухо снова наденет свою маску и пойдет завтракать вместе со всеми, скорбя о пропавшей подруге.

Лето продолжалось. Но для Ли Юны оно закончилось в ту самую секунду, когда нож коснулся её горла, оставив после себя лишь кровавый след на досках старой пристани и вечную тишину в стенах лагеря с издевательским названием «Мечта».