← Назад к обзору

Love story

Пепел и старое вино

Трофейный «Мерседес» штандартенфюрера догорал в овраге, наполняя лесной воздух едким запахом паленой резины и дорогой кожи. «Ублюдки» уходили вглубь чащи, двигаясь быстро и слаженно, как стая волков, почуявших погоню. Алина шла в середине колонны, чувствуя, как адреналин постепенно выветривается, оставляя после себя гулкую пустоту и тяжесть в мышцах. Ее голубой корсет был безнадежно испорчен: пятна немецкой крови подсохли и стали бурыми, а по подолу джинсов тянулись полосы грязи.

– Ты идешь слишком тяжело, – раздался за спиной хриплый голос Штиглица.

Алина не оборачиваясь поправила лямку автомата, который теперь казался втрое тяжелее, чем утром.

– Это называется «усталость», Хьюго. Тебе, как человеку из стали, это чувство, должно быть, незнакомо.

Штиглиц поравнялся с ней. Его лицо было непроницаемым, но взгляд постоянно сканировал периметр. Он не ответил, но на мгновение его рука коснулась ее локтя, поддерживая на крутом подъеме. Это было мимолетное движение, почти незаметное для остальных, но Алина почувствовала, как от этого прикосновения по телу разливается странное тепло.

– Привал! – скомандовал Альдо Рейн, когда они достигли старой охотничьей хижины, скрытой в густом малиннике. – Донни, на шухер. Вильгельм, проверь периметр. Остальным — десять минут на то, чтобы привести себя в порядок и перекусить.

Алина бессильно опустилась на поваленное дерево. Достала флягу, сделала глоток теплой, отдающей металлом воды. Перед глазами все еще стояло лицо того молодого солдата у шлагбаума. Он был совсем ребенком. Она знала, что на войне нет места жалости, но внутри ее гордой и сильной натуры все еще жила та девочка, которая когда-то любила читать стихи Гейне в отцовской библиотеке.

– О чем думаешь? – Штиглиц сел напротив, вынимая свой неизменный нож.

– О том, что война превращает нас в чудовищ, – тихо ответила она, глядя на свои испачканные руки. – Даже если мы убиваем других чудовищ.

Хьюго перестал точить лезвие. Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

– Чудовища — это те, кто начал это первыми. Мы — просто санитары. Если ты начнешь сомневаться, Алина, ты умрешь. А я не хочу тебя хоронить.

– Неужели ледяной Хьюго Штиглиц беспокоится о ком-то, кроме своей мести? – Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.

– Месть — это топливо, – отрезал он. – Но без цели топливо просто сгорает впустую. Ты... ты напоминаешь мне, за что именно я их ненавижу. За то, что они заставляют таких, как ты, брать в руки сталь вместо цветов.

Алина замерла. Это было самое длинное признание, которое она когда-либо слышала от него. Она протянула руку и накрыла его ладонь своей. Его кожа была грубой, покрытой шрамами, но под ней пульсировала жизнь — дикая, необузданная и честная.

– Эй, голубки! – Донни высунулся из-за угла хижины с широкой ухмылкой. – Альдо вскрыл тот самый портфель. Вам лучше это увидеть. Там не только бумажки.

Внутри хижины пахло пылью и старым деревом. Альдо Рейн разложил содержимое кожаного портфеля на колченогом столе. Там были карты, списки агентов гестапо в Париже и несколько тяжелых золотых слитков с клеймом Рейхсбанка. Но внимание Альдо было приковано к небольшой тетради в черном переплете.

– Смотрите сюда, – Альдо ткнул пальцем в страницу. – Здесь график передвижения личного поезда Гиммлера. Он будет в Версале через три дня.

– Это шанс, – подал голос Штиглиц, входя в комнату. – Если мы достанем Гиммлера, Рейх затрещит по швам.

– Верно, Хьюго. Но охрана там будет такая, что мы и на милю не подойдем с нашими автоматами, – Альдо посмотрел на Алину. – Тут нужна хитрость. Та самая, о которой ты говорила.

Алина подошла к столу, всматриваясь в записи. Ее миндалевидные глаза сузились, в них снова загорелся тот самый огонек находчивости, который так ценил Рейн.

– В записях сказано, что в Версале готовится закрытый прием для высшего офицерства и «друзей Рейха», – она указала на пригласительный билет, зажатый между страниц. – Им нужны официанты, артисты... и красивые женщины, которые будут украшать вечер.

– Исключено, – резко бросил Штиглиц.

Все обернулись к нему. Хьюго стоял у двери, скрестив руки на груди, и его лицо было темнее грозовой тучи.

– Это самоубийство. Один неверный жест, один взгляд — и ее расстреляют на месте.

– Хьюго, я умею играть роли, – Алина повернулась к нему, ее голос был мягким, но твердым. – Я знаю их манеры, я знаю их язык лучше, чем свой собственный. Я могу пройти туда.

– Нет, – повторил Штиглиц, делая шаг вперед. – Ты не пойдешь туда одна.

– А кто сказал, что она пойдет одна? – Альдо хитро прищурился. – У нас есть немецкая форма, у нас есть документы. Ты, Хьюго, будешь ее «сопровождающим офицером». Твое лицо в гестапо знают, но на таком приеме, в парадном мундире и с правильными бумагами, тебя никто не посмеет допросить. Вы будете парой. Офицер СС и его очаровательная спутница.

Штиглиц выглядел так, будто его заставили проглотить кусок битого стекла.

– Я в мундире СС? – прорычал он. – Альдо, ты бредишь. Я скорее вырежу себе сердце, чем надену эту тряпку со свастикой.

– Тебе придется, Хьюго, – Алина подошла к нему вплотную и положила руки на его широкие плечи. – Ради дела. Ради тех тринадцати офицеров, которых ты уже убил, и ради сотен тех, кого мы убьем вместе. Ты будешь моей защитой. Разве ты не обещал присматривать за моей спиной?

Штиглиц смотрел в ее глаза цвета моря, и его ярость медленно уступала место чему-то другому. Он понимал, что она права. Он понимал, что не отпустит ее одну в это осиное гнездо.

– Ладно, – выдохнул он, и в этом слове было столько боли, сколько в смертном приговоре. – Но если кто-то из них посмотрит на тебя не так... я не гарантирую, что сдержусь.

– Вот и отлично! – Донни хлопнул в ладоши. – А я и остальные ребята будем снаружи. Мы устроим им такой фейерверк, что Версаль запомнит это надолго.

Вечер прошел в подготовке. Алина отмывала кровь с лица, расчесывала свои длинные серебристые волосы, которые в свете единственной свечи казались живым шелком. Альдо достал из закромов отряда платье, которое они когда-то конфисковали у жены одного из коллаборационистов. Оно было темно-синим, из тяжелого атласа, с глубоким вырезом и открытой спиной.

– Настоящая сирена, – прошептал Донни, когда Алина вышла из-за занавески, примерив наряд.

Платье облегало ее стройную талию и подчеркивало крутые бедра. Она выглядела величественно и опасно.

Штиглиц стоял в тени, наблюдая за ней. На нем уже был серый мундир, который он надел с видимым отвращением. Но, несмотря на его ненависть к этой форме, сидел он на нем идеально. Широкие плечи, волевой подбородок, холодный взгляд — он выглядел как идеальный ариец, сошедший с плакатов пропаганды, если бы не таящаяся в глубине глаз жажда крови.

Алина подошла к нему и поправила воротник его кителя.

– Тебе идет, Хьюго. Это делает тебя еще более пугающим.

– Я чувствую себя так, будто на меня надели шкуру бешеного пса, – буркнул он, не глядя на нее.

– Посмотри на меня, – попросила она тихо.

Он поднял глаза. В этой тесной хижине, среди оружия и грязи, они на мгновение оказались в другом мире.

– Мы вернемся оттуда, – сказала она. – Обещай мне.

– Я обещаю, что Гиммлер сдохнет, – ответил он.

– Нет, Хьюго. Обещай, что мы вернемся. Вместе.

Штиглиц молчал долго, прислушиваясь к звукам ночного леса. Затем он медленно кивнул.

– Мы вернемся.

– Ну что, ублюдки, – Альдо Рейн вошел в комнату, проверяя свой кольт. – Завтра мы отправляемся в логово зверя. Алина, Хьюго — вы наше острие. Не затупите его.

– Мы будем острее бритвы, лейтенант, – Алина улыбнулась своей самой загадочной и опасной улыбкой.

Ночью, когда лагерь погрузился в тревожный сон, Алина вышла на крыльцо хижины. Воздух был прохладным, и она накинула на плечи старую куртку. Штиглиц уже был там, он сидел на ступеньках, чистя свой пистолет в сотый раз за вечер.

– Не спится? – спросила она, присаживаясь рядом.

– Перед большой охотой зверь не спит, – ответил он. – Он копит силы.

– Ты боишься? – Алина посмотрела на звезды, мерцающие сквозь кроны деревьев.

Хьюго на мгновение замер.

– Я боюсь только одного, Алина. Что я не успею выстрелить первым, если что-то пойдет не так.

– Ты успеешь. Я верю в тебя больше, чем в саму себя.

Она положила голову ему на плечо. Штиглиц не отстранился. Напротив, он осторожно обнял ее за плечи, и эта минутная нежность была дороже любых клятв.

– Знаешь, – прошептала она, – когда все это закончится... я бы хотела увидеть Берлин без свастик. Просто город. С парками и музеями.

– Я покажу его тебе, – тихо сказал Хьюго. – Если он к тому времени еще будет стоять.

Они сидели так долго, слушая дыхание леса. Завтра им предстояло войти в зал, полный врагов, играть в кошки-мышки со смертью и держать палец на спусковом крючке, скрытом под маской светской вежливости.

На рассвете отряд начал движение. Алина и Хьюго ехали в захваченном ранее штабном автомобиле, который Вильгельм успел привести в порядок. На переднем сиденье лежали поддельные документы на имя гауптштурмфюрера фон Штиглица и фрау Алины фон Хаген.

– Помни, – напутствовал их Альдо, стоя у дороги. – Главное — это портфель Гиммлера. Документы в нем важнее, чем его голова. Но если получится забрать и то, и другое — я не обижусь.

– Мы сделаем всё, лейтенант, – ответила Алина, поправляя прическу в зеркале заднего вида.

Машина тронулась. Хьюго уверенно вел автомобиль, его руки на руле были спокойны. Алина смотрела на него и видела, как он преображается. Холодный убийца исчезал, уступая место высокомерному офицеру.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, когда они выехали на шоссе, ведущее к Парижу.

– Как бомба с часовым механизмом, – ответил он, не отрывая взгляда от дороги. – И таймер уже запущен.

– Тогда давай сделаем так, чтобы взрыв был грандиозным.

Алина достала из сумочки маленькое зеркальце, проверила помаду и улыбнулась своему отражению. Она была готова. Она была находчива, хитра и бесконечно предана своей цели. И рядом с ней был человек, который ради нее готов был бросить вызов всему миру.

Впереди показались шпили Версаля. Величественный дворец, когда-то бывший символом королевской власти, теперь был окутан тенью нацистских знамен. У ворот стояла усиленная охрана.

– Приготовься, куколка, – прошептал Хьюго, притормаживая у первого поста. – Шоу начинается.

Алина выпрямилась, ее лицо мгновенно приняло выражение надменного безразличия, свойственное аристократии. Она коснулась жемчужного ожерелья на шее и кивнула солдату, который подошел к окну машины.

– Хайль Гитлер, – лениво произнес Штиглиц, протягивая документы.

Солдат внимательно изучил бумаги, заглянул в салон и на мгновение застыл, ослепленный красотой Алины.

– Проезжайте, гауптштурмфюрер. Приятного вечера.

Машина медленно въехала на территорию дворца. Алина чувствовала, как сердце бьется чаще, но ее рука, лежащая на колене, была неподвижна.

– Мы внутри, – прошептала она.

– Теперь самое сложное, – Хьюго припарковал машину среди других роскошных авто. – Не забывай: я твой муж, я ревнив и я ненавижу всех в этом зале.

– Это будет несложно сыграть, – Алина усмехнулась.

Он вышел из машины, обошел ее и открыл дверь, подавая ей руку. Алина оперлась на его ладонь, выходя на свет прожекторов. Под вспышками фотокамер и взглядами сотен людей в мундирах, они направились к главному входу.

Блеск шелка, звон хрусталя и невидимый запах смерти — это был их вечер. И «Бесславные ублюдки» собирались сделать его незабываемым.