любовь по понятиям
Горький пепел и шёлк
Казань проснулась серой и тяжёлой. Снег, который ночью казался чистым саваном для Лизы, к утру превратился в грязную кашу под колесами патрульных машин и автобусов. Настя стояла у окна в квартире Даши, глядя, как город медленно оживает. В её душе не было пустоты — там кипела тёмная, густая ярость.
– Я не распущу «Империю», – произнесла она, не оборачиваясь.
Света, сидевшая за столом с кружкой остывшего кофе, подняла на неё усталые глаза.
– Насть, ты слышала, что сказал Кащей? «Разъезд» не оставит смерть своего пацана просто так. Лиза была связной, а тот парень — племянником их старшего. Это война, Настя. Настоящая.
– Вот именно. Война, – Настя резко развернулась. Её взгляд был сухим и жёстким. – Если я сейчас уйду, они подумают, что мы испугались. Что «Империя» — это просто кучка девчонок, которые разбегаются при первом шухере. Нет. Мы заберем их точки. Мы выжмем их с рынка. Лиза предала нас, но она была нашей. И Никита убил её, не спросив меня. Теперь я буду играть по своим правилам.
Весь день прошел в лихорадочных звонках и коротких встречах. Настя собирала своих пацанов — тех, кто остался верен ей, а не тянулся за авторитетом Универсама. К вечеру напряжение достигло предела. И именно тогда во двор дома Даши въехала черная «Волга».
Никита не стучал. Он просто открыл дверь своим ключом — Даша в испуге замерла в коридоре. Кащей выглядел пугающе спокойным. Он молча кивнул Свете и Вахиту, который всё ещё был рядом, и посмотрел на Настю.
– Собирайся. Едем домой.
– Я никуда не поеду, Никита, – Настя скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Кащей сделал шаг вперед, и воздух в комнате словно сгустился. Он подошел к ней вплотную, игнорируя присутствующих. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая их назад — привычный жест обладания.
– Настя, не зли меня. У нас был тяжелый день. Я не хочу ломать мебель в чужой квартире. Поехали.
В его голосе была не просьба, а приговор. Настя посмотрела на подруг. Она видела в их глазах страх и немую поддержку. Она знала: если она останется, Никита устроит здесь ад. Кивнув Свете, мол, всё в порядке, она взяла куртку.
Дома, в их общей квартире, пахло холодом и табаком. Едва дверь захлопнулась, Никита сорвал с неё куртку, отбрасывая её в угол. Его движения были резкими, нетерпеливыми.
– Ты думала, я позволю тебе уйти? – прохрипел он, прижимая её к стене коридора.
– Ты убил мою подругу, – прошептала она, пытаясь оттолкнуть его тяжелое тело.
– Я убрал мусор, – он впился в её губы поцелуем, который отдавал горечью и властью. – Ты моя, Вишневская. Запомни это. Навсегда.
Настя хотела ударить его, хотела закричать, но внутри что-то надломилось. Ей до боли, до тошноты нужна была эта разрядка — способ забыть ледяной лес, кровь на снегу и предательство. Она ответила на поцелуй, кусая его губы, чувствуя вкус собственной крови.
Никита подхватил её на руки, снося в спальню. Он раздевал её почти грубо, нетерпеливо разрывая пуговицы блузки. В полумраке комнаты его глаза казались двумя черными дырами. Когда он вошел в неё, Настя вскрикнула, впиваясь ногтями в его крепкие плечи. Это была не нежность — это была битва. Ритмичные, жесткие толчки выбивали из головы все мысли. Она стонала, запрокидывая голову, чувствуя, как внутри разливается жар, смешанный с отчаянием. Никита дышал тяжело, его пот капал на её кожу, и в этот момент он казался ей единственной реальностью в рушащемся мире. Он брал её так, словно хотел впечатать себя в её память, в её плоть, чтобы ни один другой мужчина, ни одна другая мысль не могли занять там место. Настя выгнулась навстречу его финальному рывку, и на мгновение всё исчезло — и Лиза, и «Империя», и страх перед завтрашним днем.
Позже, когда дыхание выровнялось, Никита не отстранился, как обычно. Он лежал, прижимая Настю к своему боку, и курил, глядя в потолок. Дым лениво плыл в свете луны. Внезапно он повернулся к ней, всматриваясь в её лицо.
В его памяти всплыла та ночь, два года назад. Насте тогда только исполнилось шестнадцать. Она была такой гордой, такой неприступной в своей новой кожанке, командуя малолетками. Он тогда разозлился. Разозлился на её красоту, на её дерзость, на то, что она заставляла его — взрослого мужика — чувствовать себя пацаном. И он взял её. Грязно, силой, в каморке подвала, не слушая её тихих просьб остановиться. Он тогда считал это уроком. Считал, что поставил её на место.
Но сейчас, глядя на её повзрослевшее, осунувшееся лицо, Никита впервые почувствовал странный укол где-то под ребрами. Она ведь была невинной. Хрупкой. А он ворвался в её жизнь, как танк, растоптав всё, что она берегла.
– Насть, – позвал он тихо.
Она не ответила, прикрыв глаза.
Никита осторожно потянулся к ней и обнял, притягивая к себе. Он не умел извиняться словами. Он просто сжал её крепче, утыкаясь носом в её макушку. В этом жесте было столько непривычной для него бережности, что Настя невольно вздрогнула.
***
В это же