← Назад к обзору

Малая

Холодный белый свет

Коридоры городской больницы №4 всегда пахли одинаково: едкой хлоркой, старыми бинтами и тем специфическим страхом, который сковывает дыхание, стоит только переступить порог приемного покоя. Вика сидела на железном стуле, вцепившись пальцами в края сиденья так, что костяшки побелели. Её неизменная черная кепка была сдвинута на лоб, скрывая глаза, в которых сейчас плескалась не просто тревога, а настоящая, черная ярость, смешанная с отчаянием.

Рядом мерила шагами узкий проход Ира. Она выглядела как зверь, запертый в клетке. Каждое её движение было резким, тяжелым, а губы то и дело беззвучно шевелились, словно она проклинала весь мир.

– Сядь ты уже, Дерево, – хрипло бросила Вика, не поднимая головы. – От твоего топота голова раскалывается.

– Не могу я сидеть, Вик! – Ира резко остановилась и ударила кулаком по стене, отчего по коридору разнесся глухой эхо. – Как это вообще вышло? Ты мне объясни, как?! Мы же были рядом, почти рядом...

– Почти не считается, – Вика наконец подняла взгляд. Глаза были красными от лопнувших капилляров. – Эти ублюдки подкараулили её, когда она возвращалась с репетиции. Один удар кастетом в затылок, Ира. Один удар. Они даже не грабили её. Просто... просто так.

Ира заскрипела зубами так громко, что дежурная медсестра в конце коридора недовольно обернулась, но, встретившись с бешеным взглядом «Дерева», тут же уткнулась в свои бумаги.

– Я их найду, – тихо, почти шепотом произнесла Ира. – Клянусь тебе, Вика, я их по одному из-под земли достану. Они не знают, на кого прыгнули.

– Сейчас это неважно, – Вика прикрыла глаза, вспоминая, как увидела Адель на асфальте. Кудряшки, испачканные в крови, бледное лицо и этот страшный, отсутствующий взгляд. – Главное, чтобы она очнулась. Врач сказал — сотрясение тяжелое, подозрение на гематому.

Двери в конце коридора с шумом распахнулись. В здание влетела Катя. Она была без куртки, в одной тонкой кофте, хотя на улице уже вовсю хозяйничал промозглый октябрьский ветер. Её короткие черные волосы были растрепаны, а лицо — белым, как больничная простыня. Татуировка над бровью казалась неестественно яркой на фоне этой бледности.

– Где она? Где Адель?! – Катя подбежала к ним, едва не сбивая Иру с ног.

Ира мгновенно переменилась. Её ярость никуда не исчезла, но она спрятала её поглубже, чтобы не напугать Катю ещё сильнее. Она обхватила девушку за плечи, пытаясь удержать на месте.

– Тише, котенок, тише, – Ира прижала Катю к себе, чувствуя, как ту колотит мелкая дрожь. – Она в операционной. Врачи работают. Всё будет нормально, слышишь?

– Как нормально? – Катя подняла на неё полные слез глаза. – Мне позвонили из полиции, сказали... сказали, что её нашли без сознания. Ира, она же такая маленькая, она же танцевать хотела завтра...

Катя уткнулась лицом в грудь Иры и зарыдала — навзрыд, беззвучно сотрясаясь всем телом. Ира гладила её по голове своими огромными ладонями, шепча какие-то бессвязные слова утешения, а сама смотрела на Вику.

Вика не шевелилась. Она смотрела в одну точку на стене, и в этом взгляде читалась такая пустота, что становилось страшно. Адель была для неё всем. Тем самым светом, который вытащил её из бесконечного круга драк, пьянок и бессмысленного существования. И теперь этот свет мог погаснуть просто потому, что кому-то в подворотне стало скучно.

Прошел час. Затем второй. В больнице наступила та самая мертвая тишина, которая бывает только глубокой ночью. Лампы дневного света мерзко гудели, раздражая и без того натянутые нервы. Катя в какой-то момент обессилела и заснула на плече у Иры, которая продолжала сидеть неподвижно, боясь потревожить её сон.

Вика встала и пошла к автомату с кофе. Её походка была странной — медленной, неуверенной, словно она заново училась ходить.

– Будешь? – спросила она Иру, кивнув на автомат.

– Давай, – шепнула та. – Самый крепкий, какой есть.

Вика принесла два пластиковых стаканчика. Кофе был мерзким, пережженным, но он давал хоть какую-то иллюзию деятельности.

– Знаешь, о чем я думаю? – Вика прислонилась спиной к холодному кафелю стены. – О том, что мы их сами привели в этот мир. Нашу Адель, нашу Катю... Они жили себе спокойно, танцевали, улыбались. А потом пришли мы — все такие крутые, с татуировками и принципами. И теперь Адель там, за этой дверью, борется за жизнь.

– Не неси чушь, Вик, – Ира нахмурилась, осторожно поправляя сползшую с плеча Кати толстовку. – Мы их не приводили. Мы их защищали. Если бы не мы, её бы еще тогда, два месяца назад, за гаражами добили.

– Защитили, значит? – Вика горько усмехнулась. – Посмотри на неё. Посмотри на Катю. Она спит и вздрагивает при каждом звуке. Это мы защитники? Мы просто притягиваем дерьмо, Ира. Всегда притягивали.

– Перестань, – отрезала Ира. – Адель сильная. Она боец. Она выкарабкается, и мы вместе найдем тех, кто это сделал. И тогда...

– И тогда что? – Вика резко повернулась к ней. – Еще одна драка? Еще один срок? Еще больше крови? Ты не понимаешь, что им это не нужно? Им нужно, чтобы мы были рядом. Живые и не в тюрьме.

Ира замолчала. Она знала, что Вика права, но жажда мести жгла изнутри не хуже дешевого виски. Ей хотелось крушить, ломать кости, заставить тех тварей чувствовать ту же боль, которую сейчас чувствовала Адель.

Дверь операционной наконец со скрипом открылась. Из неё вышел немолодой врач в зеленом костюме, снимая на ходу маску. Его лицо было серым от усталости.

Вика рванулась к нему первой. Катя мгновенно проснулась, вскакивая со стула.

– Доктор? Что с ней? – голос Вики сорвался на хрип.

Врач внимательно посмотрел на троицу. Его взгляд задержался на татуировках, на кепке Вики, на испуганной Кате. Он тяжело вздохнул.

– Жить будет, – коротко бросил он, и Вика почувствовала, как ноги становятся ватными. Она едва не осела на пол, но Ира успела подхватить её за локоть. – Операция прошла успешно. Гематому удалили, давление в черепе нормализовали. Но состояние всё еще тяжелое. Сейчас она в реанимации, под наблюдением.

– К ней можно? – Катя сделала шаг вперед, сложив руки на груди в умоляющем жесте.

– Девушка, какая реанимация? – врач нахмурился. – Ночь на дворе. Да и не пускают туда посторонних. Приходите завтра утром, в часы приема. Сейчас ей нужен полный покой.

– Пожалуйста, – Вика сделала шаг к врачу, и в её голосе зазвучала такая непривычная для «пацанки» мольба, что врач замер. – На одну минуту. Просто посмотреть, что она дышит. Я... я не уйду отсюда, пока не увижу её.

Врач посмотрел в её глаза — пустые, выжженные горем, и что-то в его профессиональной броне треснуло. Он оглянулся на пустой коридор.

– Ладно. Только одна. На минуту. И быстро.

Вика кивнула. Она посмотрела на Иру и Катю.

– Я пойду, – тихо сказала она. – Ира, отведи Катю домой. Ей нужно поспать.

– Я не уйду! – запротестовала Катя.

– Иди, котенок, – Ира мягко, но настойчиво обняла её за талию. – Вика права. Ты тут ничем не поможешь, только себя изведешь. Я тебя провожу и вернусь.

Катя хотела еще что-то сказать, но, увидев лицо Вики, замолчала. Она лишь подошла к подруге и крепко сжала её руку.

– Передай ей... скажи, что мы её любим. Очень сильно.

Вика кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Она шла за врачом по стерильно чистому коридору реанимации. Здесь было еще тише, чем в приемном покое. Слышалось только мерное пиканье приборов и шипение аппаратов ИВЛ. Врач остановился у одной из застекленных палат.

– Минута, – напомнил он и отошел в сторону.

Вика вошла внутрь. Адель казалась совсем крошечной на этой огромной кровати. Её голова была полностью замотана бинтами, лицо было бледным, почти прозрачным, а вокруг тянулись десятки тонких трубок и проводов. Но она дышала. Грудь под белой простыней мерно поднималась и опускалась.

Вика подошла к кровати и осторожно, едва касаясь, взяла Адель за руку. Кожа была холодной.

– Эй, кудрявая, – прошептала Вика, и слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец покатились по щекам, капая на простыню. – Ты чего это удумала? У нас же кино завтра. И танцы. Ты же обещала меня научить тому финту с разворотом.

Адель не ответила. Она была глубоко в медикаментозном сне.

– Ты только возвращайся, слышишь? – Вика наклонилась к самому её уху. – Я здесь. Я никуда не уйду. Я буду сидеть под дверью, пока ты не откроешь глаза и не скажешь какую-нибудь свою глупость. Я люблю тебя, Адель. Больше жизни люблю.

Она прижалась лбом к руке Адель, закрыв глаза. В этот момент Вика поняла одну простую истину: все их разборки, статус «авторитетов» района, страх, который они внушали — всё это не стоило и одного мизинца этой девушки.

– Время вышло, – тихо сказал врач, заглядывая в палату.

Вика еще раз сжала ладонь Адель и вышла.

На улице её ждала Ира. Она стояла у входа в больницу, прислонившись к колонне, и курила одну сигарету за другой. Катю она, видимо, всё-таки уговорила уехать.

– Ну как она? – Ира выбросила окурок и подошла к подруге.

– Дышит, – Вика поправила кепку, возвращая себе привычный маскировочный вид. – Но вид — дерьмо. Вся в трубках.

– Выкарабкается, – уверенно сказала Ира. – Она вредная, её так просто не возьмешь.

Они постояли молча, глядя на пустую ночную улицу.

– Катя как? – спросила Вика.

– В истерике была, – Ира вздохнула. – Еле успокоила. Довезла до подъезда, заставила дверь закрыть. Она... она за Адель больше, чем за себя боится. Они же с детства вместе.

– Ира, – Вика посмотрела на подругу серьезно. – Ты ведь уже знаешь, кто это был?

Ира замялась, отводя взгляд.

– Димон звонил, пока ты у врача была. Говорит, видели троих с соседнего района. Те самые, которые тогда к ней пристали. Видимо, затаили обиду.

Вика почувствовала, как внутри снова закипает холодная, расчетливая ярость. Но на этот раз она была другой. Это не было желание просто помахать кулаками.

– Не вздумай ничего делать одна, – тихо произнесла Вика. – Мы дождемся, пока Адель придет в себя. А потом... потом мы сделаем так, чтобы они сами захотели сесть в тюрьму. Поняла меня?

– Поняла, – кивнула Ира, хотя в её глазах всё еще горел опасный огонек.

– Пошли. Тут лавочка есть в сквере напротив. Будем ждать утра.

Они перешли дорогу и сели на старую скамью, с которой была видна палата реанимации на третьем этаже. Ночь медленно перетекала в рассвет. Небо из черного становилось серым, затем розовым. Город начинал просыпаться: зашумели первые троллейбусы, редкие прохожие спешили на работу, не обращая внимания на двух хмурых девчонок в черных куртках.

Около восьми утра к больнице подъехало такси. Из него вышла Катя. На этот раз она была одета теплее, в руках держала пакет с какими-то продуктами и термос. Она выглядела так, словно не спала ни минуты, но в её движениях появилась какая-то новая решимость.

Она увидела их и быстро пошла навстречу.

– Я принесла поесть, – сказала она, подходя к скамье. – И чай. Вы же тут всю ночь просидели.

– Спасибо, котенок, – Ира взяла у неё пакет, чувствуя, как от одного присутствия Кати становится немного легче.

– Я говорила с дежурным по телефону, – Катя присела рядом с Викой. – Сказали, состояние стабильное. Это же хорошо, правда?

Вика посмотрела на Катю. На её лице, прямо над левой бровью, татуировка сейчас казалась символом их общей боли и общей силы.

– Это очень хорошо, Кать, – Вика впервые за сутки слабо улыбнулась. – Она сильная. Она справится.

– Мы все справимся, – Катя взяла Вику и Иру за руки, соединяя их в один круг. – Мы не дадим им нас сломать. Адель поправится, и мы снова будем ходить на пруды. И в кино. И танцевать.

Ира посмотрела на Катю, затем на Вику. В этом стерильном больничном утре, среди запаха хлорки и дешевого чая, она вдруг поняла, что их жизнь никогда не будет прежней. Но это не значило, что она будет хуже. Просто теперь они знали цену того, что имеют.

– Слышь, Вик, – Ира сделала глоток из термоса. – А ведь тот врач... он ведь не просто так тебя пустил. Видел, что ты за неё любого порвешь.

– Наверное, – отозвалась Вика, глядя на окна третьего этажа. – Просто иногда нужно перестать быть «пацанкой» и стать человеком. Хотя бы на минуту.

Они сидели втроем на лавочке, ожидая, когда откроются двери больницы. Впереди были недели реабилитации, долгие разговоры, суды и, возможно, новые трудности. Но сейчас важнее всего было то, что они были вместе.

Когда солнце наконец поднялось над крышами пятиэтажек, озаряя район ярким, почти летним светом, из дверей больницы вышел тот самый врач. Он увидел их, на секунду замешкался, а потом едва заметно кивнул и поднял большой палец вверх.

– Очнулась! – вскрикнула Катя, вскакивая на ноги.

Вика закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло. Она сорвала с головы кепку и впервые за долгое время подставила лицо солнечному свету.

– Ну всё, – выдохнула Ира, обнимая Катю. – Теперь держитесь. Кудрявая вернулась.

Район просыпался. Жизнь продолжалась. И в этой жизни теперь было гораздо больше света, чем тени, потому что даже в самом суровом сердце всегда найдется место для любви, которая сильнее любого удара кастетом.