Малая
Стеклянные осколки тишины
Район за год почти не изменился, разве что граффити на гаражах стали многослойнее, а старый тополь у подъезда Вики окончательно засох. Для четверых девчонок этот год стал временем затишья. Адель восстановилась, хотя шрам на затылке под кудрями иногда ныл к дождю. Вика стала спокойнее, почти завязала с уличными разборками, а Ира... Ира превратилась в тень Кати, оберегая её так, словно та была сделана из тончайшего хрусталя.
Казалось, беда сыта их прошлой кровью. Но у района была плохая память на милосердие и отличная — на старые обиды.
Вика стояла у окна своей кухни, наблюдая, как тяжелые осенние тучи затягивают небо. Внутри свербило нехорошее предчувствие, то самое, которое заставляло её в детстве прятаться под кровать перед грозой. Телефон на столе завибрировал, разрезая тишину резким звуком.
– Да, Ир? – Вика поднесла трубку к уху, уже зная, что услышит что-то страшное.
На том конце провода стояла тишина, прерываемая тяжелым, всхлипывающим дыханием. Такое дыхание бывает у человека, который только что пробежал марафон или увидел смерть в упор.
– Вик... – голос Иры сорвался, превратившись в хрип. – Вик, это опять. Только хуже. Намного хуже.
– Где ты? – Вика уже хватала кепку и куртку, на ходу застегивая молнию. – Ира, отвечай быстро! Где Катя?
– Четвертая городская. Реанимация. Я... я не досмотрела, Вик. Я на пять минут отошла в магазин, она ждала на остановке. Пять минут!
Вика вылетела из квартиры, перепрыгивая через три ступеньки. В голове набатом стучало только одно имя: Катя. Тихая, неконфликтная Катя, которая за этот год научила их всех смеяться по-настоящему.
В больничном коридоре пахло всё той же хлоркой, но свет ламп казался более мертвенным. Ира сидела на полу, прислонившись спиной к стене рядом с дверью, на которой висела табличка «Посторонним вход воспрещен». Её руки были в крови — засохшей, темной, чужой. Светлые волосы слиплись, взгляд был направлен в никуда.
– Ира! – Вика подбежала к ней, опускаясь на корточки. – Что врачи говорят?
Ира медленно повернула голову. В её глазах не было ярости, как в прошлый раз. Там была выжженная пустыня.
– Сказали, множественные ножевые, – безжизненно произнесла она. – Понимаешь, Вик? Они не просто ударили. Они её резали. Как зверье. Она даже не кричала, наверное... Она же такая тихая.
Вику замутило. Она прислонилась лбом к холодному плечу подруги, стараясь не разрыдаться прямо здесь.
– Кто это был? Ты видела их?
– Я видела только спины, – Ира сжала кулаки, и засохшая кровь на коже треснула. – Трое. В черных худи. Убегали дворами. Я пыталась догнать, но Катя... она так хрипела, Вик. Я не могла её оставить. Я зажимала раны руками, а кровь всё равно текла сквозь пальцы. Она такая теплая была...
В коридоре послышались быстрые шаги. Адель влетела в отделение, задыхаясь. Увидев Иру в крови, она вскрикнула и закрыла рот ладонью.
– Нет... нет, только не Катя, – Адель опустилась рядом с подругами, её кудри дрожали. – Она же никого в жизни не обидела. Она даже муху не убила бы!
– Это месть, – Вика подняла голову, и в её глазах зажегся холодный, расчетливый огонь. – Это те же самые. Или их дружки. Они не простили нам того, что мы их тогда закрыли. Они решили ударить в самое слабое место.
– Катя не слабое место, – тихо, но отчетливо сказала Ира, поднимаясь с пола. Её движения были пугающе четкими. – Катя — это всё, что у меня есть. И если она... если она не выйдет оттуда, я этот район сожгу вместе со всеми, кто в нем дышит.
– Ира, сядь, – Вика попыталась взять её за руку, но та отпрянула.
– Не трогай меня! – выкрикнула Ира, и эхо разнеслось по пустому коридору. – Вы все такие правильные стали за этот год! «Вика спокойная», «Адель танцует»... А я? Я каждый день боялась! Я знала, что за тишину придется платить! И вот цена! Посмотри на мои руки, Вик! Это кровь Кати!
Ира зашлась в сухом, надрывном кашле, который перешел в рыдания. Она сползла обратно по стене, закрывая лицо окровавленными ладонями. Адель обняла её, прижимаясь всем телом, пытаясь отдать свое тепло, но Ира оставалась холодной, как гранит.
Дверь реанимации открылась. Вышел хирург — тот самый, что год назад оперировал Адель. Увидев знакомые лица, он на секунду замер, и в его глазах промелькнула искренняя человеческая жалость.
– Доктор, – Вика встала первой. – Скажите правду.
Врач вздохнул, снимая очки и протирая их краем халата.
– Ситуация критическая. Пять ножевых ранений. Одно задело легкое, другое — печень. Большая потеря крови. Мы сделали всё, что могли, сейчас она на аппаратах. Следующие двенадцать часов решат всё.
– Можно к ней? – шепнула Адель.
– Нет. Сейчас — категорически нет. Она в коме. И... я должен быть с вами честен. Шансов мало. Организм очень слабый, шок был слишком сильным.
Ира подняла голову. Её лицо было серым.
– Она выживет, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Она не может умереть. Я ей не разрешала.
Врач ничего не ответил, лишь сочувственно кивнул и ушел обратно в стерильную зону.
Ночь тянулась бесконечно. Они сидели втроем на тех же самых железных стульях. Адель уснула на коленях у Вики, изредка вздрагивая во сне. Вика смотрела в окно, где начинался дождь. А Ира... Ира не шевелилась. Она сидела прямо, глядя в одну точку перед собой. В её голове крутились кадры: Катя улыбается, Катя поправляет ей воротник, Катя рисует что-то в своем блокноте, Катя шепчет «я люблю тебя» перед сном.
– Ир, – тихо позвала Вика. – Ты должна умыться. Пойди в туалет, смой кровь. Катя бы не хотела видеть тебя такой.
Ира медленно перевела взгляд на подругу.
– Катя бы хотела, чтобы я была рядом.
– Ты и так рядом. Смой кровь, Ира. Это пугает.
Ира послушно встала и пошла в сторону туалета. Вика проводила её долгим взглядом. Она знала Иру всю жизнь. «Дерево» могло выдержать любой удар, любую физическую боль, но то, что происходило сейчас, ломало её изнутри, крошило самую суть её личности.
В туалете Ира долго смотрела на свое отражение в мутном зеркале. Она включила ледяную воду и подставила руки под струю. Красные ручейки побежали в раковину, окрашивая фаянс в розовый цвет. Она терла кожу до боли, до красноты, но ей казалось, что запах крови въелся навсегда.
– Прости меня, котенок, – прошептала она, глядя в свои пустые глаза. – Прости, что не уберегла. Прости, что отошла.
Она вернулась в коридор через десять минут. Вика стояла у окна и с кем-то тихо разговаривала по телефону. Увидев Иру, она быстро закончила разговор.
– Димон звонил, – сказала Вика, подходя ближе. – Он нашел их. Они на заброшенной стройке у промзоны. Хвастаются, суки. Говорят, что «наказали пацанок».
Ира замерла. Её зрачки расширились, заполняя всю радужку.
– Где это? – голос был низким, почти звериным.
– Ира, стой, – Вика преградила ей путь. – Мы не пойдем туда сейчас. Мы вызовем полицию. Пусть их закроют навсегда.
– Полицию? – Ира горько усмехнулась. – Ты серьезно, Вик? Пока полиция доедет, пока они оформят... Они её резали. Пять раз. Ты понимаешь, что это значит? Они чувствовали, как нож входит в тело. Они видели её глаза.
– Ира, если ты сейчас уйдешь и что-то сделаешь, ты сядешь, – Вика схватила её за плечи, встряхивая. – Ты понимаешь это? Ты сядешь на десять-пятнадцать лет! Кто будет встречать Катю из больницы? Кто будет с ней рядом, когда она очнется?
– Если она очнется, – Ира сорвалась на крик. – Врач сказал — шансов мало! А если она не очнется, Вика? Мне тогда зачем эта свобода? Мне зачем эта жизнь без неё?
Адель проснулась и испуганно смотрела на них.
– Пожалуйста, не ссорьтесь, – попросила она, всхлипывая. – Кате плохо, а вы...
Ира тяжело дышала, глядя на Вику. В этом противостоянии решалось всё. Вика видела, как в подруге борется остаток здравого смысла с первобытной жаждой расплаты.
– Послушай меня, – Вика понизила голос. – Я пойду с тобой. Но мы сделаем это по-другому. Мы не будем убивать. Мы их возьмем и сдадим. Но сначала они ответят за каждый шрам на её теле. Адель останется здесь. Если что-то изменится — она сразу позвонит.
Адель закивала, вытирая слезы.
– Да, идите. Я буду здесь. Я никуда не уйду. Я буду молиться, если надо.
Ира и Вика вышли из больницы в холодный рассвет. Дождь усилился, превратившись в настоящую стену воды. Они шли молча, две тени в черном, растворяясь в сером мареве района. Промзона встретила их тишиной и ржавыми скелетами кранов.
Заброшенная стройка напоминала логово. На втором этаже незавершенного здания горел костер. Слышались голоса, пьяный смех и звон бутылок.
– Вон они, – шепнула Ира, указывая наверх.
Вика достала из кармана кастет — старая привычка, от которой она так и не смогла избавиться окончательно. Ира просто сжала кулаки. Ей не нужно было оружие. Её ярость была острее любого ножа.
Они поднялись по лестнице бесшумно. Троица сидела у огня. Те самые парни из прошлого, только повзрослевшие и ставшие еще более мерзкими. Один из них, с сальным лицом и бегающими глазами, размахивал ножом — тем самым, судя по всему.
– ...а она такая «пожалуйста, не надо», – гнусаво передразнивал он, и остальные заржали. – А я ей — это тебе за пацанов, кукла. Теперь твои подружки будут знать...
Он не договорил. Ира вылетела из тени, как разогнавшийся локомотив. Первый удар пришелся ему точно в челюсть, выбивая зубы и сознание одновременно. Второй парень попытался вскочить, но Вика профессионально перехватила его руку и ударила кастетом в висок. Тот рухнул в пыль, завыв от боли.
Третий, самый мелкий, попытался бежать, но Ира схватила его за шиворот и швырнула об бетонную стену.
– Резали, значит? – Ира подняла главаря за грудки, отрывая от земли. Её лицо в свете костра казалось маской демона. – Весело было?
– Слышь, Ира... Дерево... мы просто... – парень захлебывался кровью и словами.
– Я тебе не Дерево, – прошипела Ира. – Я твоя смерть.
Она занесла кулак для последнего удара, в который хотела вложить всю свою боль, всё отчаяние этой ночи. Вика стояла рядом, тяжело дыша. Она не останавливала подругу. В этот момент она сама хотела того же.
В кармане Иры зазвонил телефон.
Звук был резким, неуместным в этой атмосфере насилия. Ира замерла. Она медленно опустила парня на пол, не сводя с него взгляда, и достала трубку.
– Да, Адель? – её голос дрожал.
Вика затаила дыхание. Мир вокруг словно замер. Было слышно только, как дождь бьет по бетонным плитам и как скулит на полу избитый подонок.
– Ира... – голос Адель в трубке был полон слез, но это были другие слезы. – Она открыла глаза. Она пришла в себя на минуту. Врач сказал — это чудо. Она прошептала твое имя, Ир. Она тебя звала.
Телефон выпал из рук Иры, ударившись о бетон. Она посмотрела на свои руки, потом на скорчившихся у ног мразей. Вся её жажда крови вдруг испарилась, сменившись острой, невыносимой потребностью быть в другом месте.
– Пошли, Вик, – тихо сказала Ира.
– А эти? – Вика кивнула на парней.
– Хрен с ними. Димон вызовет ментов, они уже едут. Я больше не хочу тратить на них ни секунды своей жизни. Катя жива. Понимаешь? Она жива.
Они бежали обратно к больнице, не чувствуя усталости, не замечая дождя. Когда они ворвались в отделение, Адель бросилась им навстречу.
– Она спит! Но стабильна! Врач сказал, кризис миновал!
Ира остановилась у двери реанимации. Она была мокрой насквозь, грязной, с разбитыми костяшками, но её глаза снова стали живыми.
– Можно к ней? Хот на секунду? – спросила она подошедшего хирурга.
Тот посмотрел на её состояние, вздохнул и просто открыл дверь.
– Пять секунд. И не смейте её будить.
Ира вошла. В палате было тихо. Катя лежала, обмотанная бинтами, бледная, но на её щеках появился едва заметный розовый оттенок. Аппараты больше не надрывались, они работали ровно.
Ира подошла и опустилась на колени у кровати. Она не смела коснуться её рук — боялась занести инфекцию или просто причинить боль. Она просто смотрела.
– Я здесь, котенок, – прошептала она. – Я больше никогда не отойду. Даже на минуту. Слышишь? Никогда.
Катя не проснулась, но её ресницы дрогнули, а на лице, прямо под татуировкой над бровью, промелькнуло подобие улыбки.
Вика и Адель стояли в дверях, обнявшись.
– Мы справились, – тихо сказала Адель.
– Нет, – Вика поправила свою мокрую кепку. – Это она справилась. А мы просто будем рядом, чтобы это больше не повторилось.
Рассвет над районом был серым, но для них он стал самым ярким в жизни. Они знали, что впереди долгие месяцы лечения, судов и страха, который еще долго будет преследовать их в темных переулках. Но они также знали, что их четверо. И пока они стоят друг за друга, ни один нож, ни одна подворотня не смогут сломать то, что они построили на этих суровых улицах.
Ира сидела у кровати Кати, держа её за край простыни, и впервые за долгое время по её лицу текли слезы облегчения. Она больше не была «Деревом». Она была просто влюбленным человеком, который обрел свой мир заново.
За окном больницы дождь постепенно стихал, и сквозь тучи пробивался первый, по-настоящему теплый луч солнца, освещая татуировку на лице спящей девушки — символ того, что красота и свет могут выжить даже там, где их пытаются уничтожить.