← Назад к обзору

Маленький мальчик

Шёпот прощения в тишине

Дом встретил их непривычной, почти гнетущей тишиной. Метель утихла, оставив после себя лишь высокие сугробы, но холод, казалось, пробрался внутрь самого здания. Сокджин настоял на том, чтобы забрать Чимина из госпиталя, как только врачи стабилизировали его состояние. Домашняя обстановка, по мнению старшего, должна была помочь залечить не только тело, но и израненную душу младшего.

Чимин был похож на фарфоровую куклу, которую слишком часто роняли. Он почти не разговаривал, лишь изредка кивал или качал головой в ответ на вопросы. Огромный синяк на правой стороне, там, где проводилась экстренная операция по извлечению иглы, превратился в жуткое багрово-чёрное пятно, которое не давало ему ни сидеть, ни нормально лежать. Любое движение отзывалось резкой, простреливающей болью.

– Давай, малыш, ещё немного, – прошептал Намджун, осторожно подхватывая Чимина под спину и колени, чтобы переложить его с заднего сиденья машины на руки Чонгуку.

Чонгук принял его бережно, словно хрустальную вазу. Он старался даже не дышать слишком громко, чувствуя, как Чимин инстинктивно сжимается в его руках, хотя у того почти не осталось сил на сопротивление. Младший уткнулся носом в изгиб шеи Чонгука, и тот почувствовал, как горячая слеза скатилась по его коже.

– Прости... – одними губами выдохнул Чонгук, неся его в спальню.

Чимин ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, желая раствориться, исчезнуть, лишь бы не чувствовать этой изнуряющей боли и всепоглощающего стыда за свою беспомощность.

Прошло три дня. Намджун отменил все уколы, заменив их на щадящие суспензии и ингаляции. Пневмония медленно отступала, но физическое состояние Чимина оставалось плачевным. Он не мог ходить — каждое движение тазом вызывало такую острую боль в повреждённой мышце, что у него темнело в глазах. Все эти дни хёны по очереди носили его на руках: в ванную, на кухню, просто перекладывали с кровати на кресло.

Чимин стал пугающе тихим. Он больше не капризничал, не спорил и не просил сказок. Он просто лежал, глядя в одну точку, и старательно скрывал свою боль. Когда прострел в бедре становился невыносимым, он лишь сильнее сжимал кулаки под одеялом и закусывал губу до белизны.

Сокджин наблюдал за этим с нарастающей тревогой. Он видел, как Чимин вздрагивает при каждом шорохе, как он замирает, когда в комнату входит кто-то, кроме него или Намджуна.

В один из вечеров Джин вошёл в спальню с баночкой специальной заживляющей мази. Чимин лежал на боку, свернувшись калачиком. В комнате горел только ночник, отбрасывая мягкие тени на бледное лицо блондина.

– Чимин-а, мне нужно обработать твой бок, – мягко сказал Сокджин, присаживаясь на край кровати.

Чимин вздрогнул и посмотрел на него полными тоски глазами.

– Ким Сокджин-ним... может, не надо? Оно само пройдёт.

– Не пройдёт, маленький. Намджун сказал, что гематома слишком большая, её нужно разгонять, иначе начнётся застой.

Джин осторожно коснулся края одеяла. Чимин замер, его пальцы судорожно вцепились в ткань.

– Пожалуйста, повернись на живот, – голос Джина был полон бесконечного терпения.

Чимин, превозмогая боль, медленно подчинился. Каждое микродвижение заставляло его лицо искажаться. Когда он наконец устроился лицом в подушку, Сокджин аккуратно спустил с него домашние шорты и бельё. При виде изуродованной кожи у Джина снова защемило в груди. Огромный синяк, жёлто-зелёный по краям и угольно-чёрный в центре, выглядел пугающе на фоне его чрезмерной худобы.

Чимин тут же спрятал лицо в руках, его уши покраснели от жгучего стыда. Для него, всегда такого вежливого и закрытого, эта вынужденная нагота перед хёнами была едва ли не тяжелее самой боли.

– Не прячься от меня, – прошептал Джин, выдавливая холодную мазь на ладонь. – Ты же знаешь, я здесь только для того, чтобы тебе стало легче.

Как только прохладные пальцы коснулись воспалённой кожи, Чимин издал тихий, надрывный всхлип.

– Хён... больно... – пролепетал он, и это «хён» вместо привычного официального обращения полоснуло Джина по сердцу.

– Знаю, мой хороший, знаю. Потерпи чуть-чуть.

Джин начал медленно, круговыми движениями втирать мазь. Он чувствовал, как под его ладонью дрожит каждая мышца в теле Чимина. Младший плакал — тихо, почти беззвучно, лишь плечи мелко подрагивали. Это был не тот истеричный плач, что раньше, а тихие слёзы глубоко обиженного и измученного ребёнка.

Сокджин не выдержал. Он наклонился и начал целовать Чимина в затылок, в висок, в лоб, стараясь передать ему всё своё тепло.

– Прости нас, Чимини. Прости, что не уберегли. Мы такие дураки... думали, что сила поможет.

– Я так испугался... – прошептал Чимин, уткнувшись в подушку. – Когда она хрустнула... я подумал, что я сломался совсем. Что я больше никогда не смогу ходить.

– Ну что ты, – Джин нежно погладил его по щеке, вытирая слёзы. – Ты поправишься. Скоро ты снова будешь танцевать, вот увидишь. А пока я буду твоими ногами.

Закончив процедуру, Сокджин заботливо укрыл его, поправил подушку и дождался, пока дыхание Чимина станет ровным — тот заснул от облегчения боли, которую принесла мазь.

Выйдя из комнаты, Сокджин плотно закрыл дверь. Его лицо мгновенно изменилось. Мягкость исчезла, уступив место холодной, решительной ярости. Он спустился в гостиную, где в полумраке сидели остальные. Чонгук что-то бесцельно листал в телефоне, Юнги смотрел в окно, а Тэхен и Хосок тихо переговаривались. Намджун сидел за столом, обхватив голову руками.

Сокджин подошёл к середине комнаты и скрестил руки на груди. Его молчание было таким тяжёлым, что все сразу подняли головы.

– Нам нужно поговорить, – голос Джина прозвучал как удар хлыста. – Серьёзно.

Чонгук отложил телефон и выпрямился. Он чувствовал, что сейчас будет гроза.

– Я только что был у него, – продолжал Джин, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Вы видели его спину? Вы видели этот синяк? Он не может ходить. Он боится каждого нашего движения. Он называет меня «хён» и плачет от стыда, когда я его переодеваю.

– Хён, мы знаем, что виноваты, – тихо сказал Хосок, опуская глаза.

– Нет, вы не знаете! – Джин сорвался на крик. – Вы, особенно ты, Чонгук, и ты, Намджун, устроили из лечения пыточную камеру! Вы видели, как он слаб, как он напуган, но вы решили, что ваша «дисциплина» важнее его чувств.

Чонгук вскочил с места, его лицо пошло пятнами.

– Я хотел как лучше! Он умирал от пневмонии! Если бы мы не сделали тот укол...

– Если бы вы не сделали тот укол ТАК, — перебил его Джин, — игла бы не сломалась! Если бы ты не давил на него всем своим весом, если бы ты, Намджун, не торопился, как на пожаре, он бы сейчас не лежал там, боясь пошевелиться! Вы сломали его доверие. Вы понимаете это? Он теперь боится нас всех.

Намджун поднял голову, его глаза были красными.

– Я врач, Джин. Я совершил самую страшную ошибку в своей практике. Я знаю это. Я не сплю третьи сутки, прокручивая это в голове.

– Твои бессонные ночи не вернут ему спокойствие, – Джин подошёл к Чонгуку вплотную. – Ты всегда гордился своей силой, Гук-и. Но в тот день ты применил её против того, кто не мог тебе ответить. Ты видел его глаза, когда ты его прижимал?

Чонгук сжал кулаки так, что затрещали суставы. Он резко отвернулся к стене, не желая показывать слёз.

– Я ненавижу себя за это, – глухо произнёс младший. – Больше, чем ты можешь себе представить.

– Этого недостаточно, – отрезал Сокджин. – С сегодняшнего дня всё меняется. Никакого давления. Никаких команд. Если он не хочет есть — мы будем уговаривать его часами. Если он не хочет пить лекарство — мы будем искать способы сделать его вкусным. И, Чонгук...

Чонгук обернулся.

– Ты не подойдёшь к нему, пока он сам не позовёт тебя. Твоя аура силы сейчас для него — источник ужаса. Ты понял?

Чонгук медленно кивнул, хотя это решение далось ему с трудом. Ему больше всего на свете хотелось войти в ту комнату, упасть на колени перед кроватью Чимина и просить прощения, пока голос не сорвётся.

– Мы все виноваты, – подал голос Юнги, который до этого молчал. – Мы позволили этому случиться. Мы видели, что ситуация выходит из-под контроля, но никто не остановил Чонгука и Намджуна. Мы все — соучастники.

– Именно, – Джин обвёл всех тяжёлым взглядом. – Поэтому исправлять это мы будем вместе. Чимин — сердце этого дома. И если это сердце разобьётся окончательно, нам здесь делать больше нечего.

– Что нам делать сейчас? – спросил Тэхен, его голос был совсем тонким.

– Любить его, – просто ответил Джин. – Терпеть его капризы, если они вернутся. Носить на руках, если он попросит. И ждать. Ждать, пока он снова начнёт нам улыбаться. И не дай бог я увижу в руках хоть одного из вас шприц в ближайший месяц — я лично вышвырну вас из этого дома.

Сокджин развернулся и ушёл обратно на кухню, чтобы готовить тот самый сливочный суп, который обещал Чимину. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Чонгука.

Он подошёл к лестнице и посмотрел наверх, на закрытую дверь спальни Чимина. В его голове всё ещё звучал тот страшный хруст обломившейся иглы и крик, который будет преследовать его в кошмарах до конца жизни. Он знал, что Джин прав. Его сила, которой он так дорожил, едва не убила самое дорогое, что у него было.

В ту ночь никто из них долго не мог уснуть. Каждый в своей комнате думал о маленьком блондине, который спал под действием обезболивающих, и о том, как тонка грань между заботой и насилием.

А Чимину снилось море. Тёплое, ласковое море, где не было игл, не было боли, и где он мог бежать по песку, не чувствуя тяжести в ногах. Во сне он смеялся, и этот смех был самым желанным звуком, который его хёны мечтали услышать наяву.

Утром Чонгук первым делом отправился в город. Он вернулся через три часа, нагруженный коробками. Там были самые мягкие подушки, которые он смог найти, горы сладостей, новые видеоигры и огромный пушистый плед, похожий на облако. Он не вошёл в комнату Чимина. Он просто составил всё это у двери и тихо постучал.

Когда Джин открыл дверь, Чонгук лишь кивнул на подарки и быстро ушёл вниз, скрывая лицо.

Джин занёс плед в комнату.

– Смотри, что принёс «тайный поклонник», – улыбнулся он Чимину.

Чимин, который уже проснулся и чувствовал себя чуть бодрее, коснулся мягкой ткани.

– Это Чонгук-ним? – тихо спросил он.

– Он самый. Он очень переживает, Чимини.

Чимин натянул плед до подбородка, вдыхая запах новой вещи — запах чистоты и чего-то едва уловимого, напоминающего парфюм Чонгука.

– Передайте ему... – Чимин замялся, отводя взгляд. – Передайте, что плед очень тёплый. И что я... я постараюсь его больше не бояться.

Когда Джин передал эти слова Чонгуку, тот впервые за последние дни смог вздохнуть полной грудью. Это был лишь первый шаг на длинном пути к прощению, но он был сделан.

Синяк на бедре Чимина заживал медленно, меняя цвета от фиолетового до грязно-жёлтого. Но с каждым днём Пак становился чуть громче. Сначала он попросил Тэхена почитать ему. Потом потребовал у Хосока включить музыку. А через неделю он впервые сам попробовал встать с кровати.

Вся шестёрка замерла у двери, когда Чимин, пошатываясь и держась за стену, сделал первый шаг. Намджун порывался подбежать и подстраховать, но Джин удержал его за руку.

– Он должен сделать это сам, – прошептал Джин.

Чимин сделал второй шаг, третий. Боль всё ещё была там, тупая и ноющая, но она больше не парализовала его. Он дошёл до окна и посмотрел на заснеженный сад.

– Я смог... – прошептал он, оборачиваясь к ним. На его лице впервые за долгое время заиграла слабая, но настоящая улыбка.

Чонгук, стоявший в самом конце коридора, закрыл глаза. В этот момент он понял, что готов ждать вечность, лишь бы эта улыбка больше никогда не исчезала. Игла сломалась, но их связь, пройдя через боль и предательство, начала срастаться заново — медленно, как повреждённая мышца, но становясь при этом только крепче.

Они больше никогда не говорили о том дне. Но каждый раз, когда Намджун брал в руки медицинскую сумку, или когда Чонгук подходил к Чимину, в их движениях сквозила такая запредельная нежность, что слов не требовалось. Урок был усвоен. Любовь не требует силы — она требует тишины и умения слышать даже самый слабый шёпот того, кто тебе дорог.