← Назад к обзору

Малыш

Утро, рожденное в конвульсиях

Тишина в доме Уайны и Лэйка никогда не была пустой — она всегда была наполнена звуками жизни: мерным тиканьем напольных часов, шипением кофемашины или едва слышным шелестом страниц. Но сегодня тишина взорвалась. Она разлетелась вдребезги, как тонкое стекло, под напором захлебывающегося, животного крика, донесшегося из комнаты на втором этаже.

Лэйк, дремавший в кресле подле кровати сына, подскочил так резко, что едва не опрокинул лампу. Его сердце забилось в самом горле, отдаваясь болезненной пульсацией в висках.

– Кинич! Малыш, я здесь! – Лэйк бросился к кровати, где шестнадцатилетний подросток бился в путах одеяла, словно в рыболовной сети.

Глаза Кинича были широко распахнуты, но они не видели ни знакомых стен, ни нежного лица папы. Зрачки-щелочки превратились в огромные черные дыры, в которых плескался первобытный ужас. Его пальцы, всё еще обмотанные свежими бинтами, судорожно вцепились в собственную шею, раздирая повязки.

– Не... не нада... ду-у... сит... – хрипел он, выгибаясь дугой. – Возду-у... папа, воздуха... нет...

Это был приступ. Самый страшный из тех, что случались за последние годы. Все фобии, которые они так долго и бережно усыпляли, проснулись разом, подстегнутые кошмаром о вчерашнем нападении. Аудиофобия заставляла его воспринимать собственный хрип как грохот обвала, а гаптофобия превращала прикосновение простыни в прикосновение раскаленного железа.

– Кинич, дыши! Дыши со мной, смотри на меня! – Лэйк пытался перехватить его руки, чтобы он не задушил сам себя в этом безумном порыве, но мальчик был охвачен судорогой.

В дверях появился Уайна. Он только что вернулся — на его костяшках виднелись свежие ссадины, а в глазах еще не остыл лед после «разговора» с обидчиками сына. Увидев состояние Кинича, он мгновенно отбросил ярость, сменяя её на предельную концентрацию.

– У него паническая атака переходит в спазм, – глухо произнес Уайна, подходя ближе. – Лэйк, он не просто задыхается от страха. Посмотри на его живот.

Лэйк, чей взгляд был прикован к лицу сына, опустил глаза вниз. Под тонкой тканью пижамы живот Кинича ходил ходуном, напрягаясь до состояния каменной плиты. Резкие вдохи, которыми мальчик пытался заглотнуть воздух, привели к тому, что он наглотался его слишком много, и теперь диафрагма была заблокирована раздутым кишечником.

– Опять... – выдохнул Лэйк, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – Из-за истерики... воздух застрял. Ему больно дышать, потому что живот давит на легкие, а он думает, что его душат.

Кинич начал синеть. Его губы приобрели пугающий лиловый оттенок, а из глаз непрерывным потоком лились слезы, заливая повязку на поврежденном глазу.

– Нужно расслабить его, иначе сердце не выдержит, – Уайна присел на край кровати, его массивная фигура заслонила свет, создавая подобие защитного кокона. – Лэйк, делай массаж. Я буду держать его руки и голову.

– Но он боится прикосновений! – Лэйк сомневался, видя, как Кинич вздрагивает от каждого шороха.

– Если мы не поможем газам выйти, он потеряет сознание от гипоксии. Делай.

Лэйк глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках. Он быстро стянул с Кинича пижамную куртку. Мальчик вскрикнул, пытаясь сжаться в комок, его социофобия рисовала в воспаленном мозгу картины новых издевательств.

– Кини, это я, – Лэйк заговорил максимально низким, вибрирующим голосом, который всегда действовал на омегу успокаивающе. – Папа Лэйк. Помнишь, как в детстве? Пузырики воздуха решили поиграть в прятки, а мы их выгоним. Потерпи, мой храбрый рыцарь.

Лэйк капнул на ладони немного масла с ароматом лаванды и быстро разогрел их, растирая друг о друга. Когда он впервые коснулся живота Кинича, тот содрогнулся всем телом, издав звук, похожий на стон раненого зверя.

Живот был твердым, как барабан, и горячим. Лэйк положил правую ладонь плашмя на область пупка. Он начал с очень мягких, почти невесомых круговых движений по часовой стрелке, постепенно увеличивая давление.

– Уайна, говори с ним. Ему нужно зацепиться за твой голос, – попросил Лэйк, чувствуя, как под его пальцами перекатываются плотные узлы напряжения.

Альфа наклонился к самому уху сына, накрыв его забинтованные ладони своими огромными руками, блокируя хаотичные движения.

– Тише, Кинич. Я здесь. Никто больше не тронет тебя. Марк больше не придет. Те двое больше не посмотрят в твою сторону. Ты дома. Ты в безопасности. Дыши медленно, вместе со мной... Вдох... выдох...

Лэйк тем временем перешел к более глубокому воздействию. Он сложил пальцы «домиком» и начал ритмично надавливать на левую сторону живота, там, где нисходящая кишка чаще всего удерживала газы.

– Бо-о-о... – простонал Кинич, его голова металась по подушке. – Живот... злой... режет...

– Знаю, солнце, знаю, – шептал Лэйк. – Сейчас мы их прогоним.

Омега начал выполнять технику, которую они заучили еще десять лет назад. Он вел основанием ладони от правого паха вверх, к ребрам, затем горизонтально влево и вниз. Его движения были сильными и уверенными. Высокий, статный Лэйк сейчас казался воплощением древней материнской магии, хотя сам был мужчиной. Его дреды касались плеч Кинича, создавая завесу от внешнего мира.

– Давай, малыш, помогай нам, – Лэйк начал аккуратно «выжимать» воздух, совершая волнообразные движения пальцами от центра живота к периферии.

Кинич внезапно замер, его лицо исказилось от новой вспышки боли.

– Уайна, ножки! – скомандовал Лэйк.

Бизнесмен, чьи руки могли подписывать контракты на миллионы, с невероятной нежностью подхватил худые, подрагивающие ноги сына. Он согнул их в коленях и начал медленно прижимать к животу.

– Раз... два... три... – считал Уайна басом.

– Пусти-и-ите! – вскрикнул Кинич, когда давление на живот усилилось. – Там... колет... как иголки!

– Это пузырики выходят, Кини, – Лэйк не прекращал массаж, теперь он работал обеими руками, совершая встречные движения. – Еще чуть-чуть. Давай, велосипед!

Уайна начал плавно вращать ногами Кинича. Это было сложно — мальчик сопротивлялся, его мышцы были скованы страхом, но альфа был неумолим и бережен одновременно. Лэйк в такт движениям ног надавливал на определенные точки на животе, стимулируя перистальтику.

Прошло пять минут напряженной работы. Пот градом катился по лицу Лэйка, а Уайна едва сдерживал дыхание, чтобы не напугать сына своим напряжением.

И вдруг в тишине комнаты раздался долгий, отчетливый звук выходящего воздуха. Кинич охнул, его тело мгновенно обмякло, словно из него вытащили стальной стержень.

– Вот так, – Лэйк улыбнулся сквозь слезы, продолжая мягко поглаживать живот сына, который на глазах становился мягче. – Выходят злодеи. Видишь, как стало легче?

Кинич сделал первый глубокий вдох. Настоящий вдох, который наполнил его легкие кислородом, а не болью. Синева начала отступать от его губ, сменяясь бледной розовинкой.

– Па... папа... – его голос был едва слышен, но в нем больше не было того безумного ужаса. – Душил... он душил...

– Это был сон, Кинич, – Уайна отпустил его ноги и сел рядом, осторожно притягивая подростка к себе. – Просто плохой сон, вызванный болью в животе. Тебя никто не душит. Ты здесь, с нами.

Кинич уткнулся лицом в плечо Уайны, вдыхая его запах — запах дорогого табака, кедра и чего-то надежного, вечного. Его забинтованные руки слабо обхватили шею отца.

Лэйк не перестал делать массаж. Он знал, что приступ может вернуться, если не довести дело до конца. Он продолжал описывать круги по животу, чувствуя, как внутри всё успокаивается.

– Знаешь, что мы сделаем? – Лэйк ласково коснулся щеки сына. – Мы не будем ждать завтрашнего дня. Уайна уже заказал новую гитару. Её привезут прямо сюда через два часа. Черную, с перламутровой инкрустацией. Такую, как ты хотел.

Кинич шмыгнул носом, его здоровый глаз на мгновение блеснул интересом.

– Правда? – прошептал он. – Но я... я не могу... руки...

Он поднял свои забинтованные ладони.

– Руки заживут, – отрезал Уайна, целуя его в макушку, где теперь торчал короткий ежик волос. – А пока они заживают, ты будешь писать музыку в голове. А мы будем слушать, как ты её напеваешь.

Кинич закрыл глаза. Боль в животе окончательно утихла, оставив после себя лишь приятную теплоту от рук Лэйка. Его фобии, еще недавно терзавшие его душу, снова начали сворачиваться калачиком в темных углах сознания, забитые любовью и заботой этих двоих мужчин.

– Лэйк... – позвал Кинич, не открывая глаз.

– Да, солнце?

– Сделай еще... ту штуку... с буквами. Как когда я был маленький.

Лэйк нежно улыбнулся. Он снова приложил ладонь к животу подростка.

– Буква «I», – он провел линию сверху вниз по левой стороне. – Я.

– Буква «L», – он провел от правого бока к левому и вниз. – Люблю.

– Буква «U», – он нарисовал широкую дугу снизу вверх и по кругу. – Тебя.

Кинич издал тихий звук, похожий на мурлыканье. В этом жесте было столько истории, столько преодоленной вместе боли, что слова были излишни.

– Я тоже... – пробормотал Кинич, проваливаясь в сон без сновидений. – Тоже... люблю...

Уайна и Лэйк сидели в тишине, боясь пошевелиться. Они смотрели на своего израненного, но живого сына. Впереди были недели восстановления: нужно было лечить глаз, менять повязки на руках, заново учить Кинича не вздрагивать от громких звуков и не бояться выходить на улицу. Им предстояло судебное разбирательство с родителями тех подонков, и Уайна был намерен довести его до конца.

Но сейчас, в этой комнате, освещенной первыми лучами утреннего солнца, была только победа. Победа над страхом, над болью и над прошлым, которое снова попыталось забрать их мальчика.

– Мы справимся, – тихо сказал Лэйк, кладя голову на плечо мужа.

Уайна кивнул, крепче прижимая к себе спящего Кинича.

– Мы всегда справляемся. Потому что он — наш мир. А за свой мир я готов драться даже с богами.

За окном просыпался город, шумели машины и пели птицы. Но в спальне Кинича царил покой — тот самый, который можно обрести только в руках людей, которые любят тебя больше, чем саму жизнь. Маленький омега спал, и его живот больше не был «злым», а его сердце билось ровно, зная, что оно защищено двойным щитом из любви омеги и силы альфы.