Малыш
Слезы на вкус как соль и пепел
Повязка на левом глазу Кинича успела стать частью его нового, пугающего облика. Прошло всего несколько дней с того ужасного вечера, и хотя живот больше не крутило спазмами, а дыхание выровнялось, душа мальчика оставалась обнаженным нервом. Лэйк каждое утро осторожно менял стерильный патч, стараясь не смотреть на багровую, воспаленную плоть под веком.
– Может быть, еще пару дней побудешь дома? – Лэйк с тревогой заглядывал в лицо сына, пока тот затягивал шнурки на кроссовках. – Уайна может договориться об удаленном обучении. Тебе не нужно туда идти, Кини.
Кинич отрицательно покачал головой. Его здоровый глаз, зелено-желтый с рыжими прожилками, смотрел решительно, хотя пальцы заметно дрожали.
– Я... я должен, – прошептал он своим тихим, надтреснутым голосом. – Если я спрячусь... они победят. Я хочу... хочу быть нормальным.
Уайна, стоявший у окна с чашкой черного кофе, тяжело вздохнул. Его сердце обливалось кровью при виде этой хрупкой решимости. Он уже обеспечил исключение тех троих подонков, но в школе оставались сотни других глаз, и социофобия Кинича превращала каждый коридор в полосу препятствий.
– Я заберу тебя ровно в два, – твердо сказал альфа, подходя к сыну и кладя тяжелую ладонь на его худое плечо. – Жди меня у главного входа. Никуда не уходи.
Но в два часа дня Кинич не вышел. В три часа его телефон был недоступен. В половине четвертого Лэйк мерил шагами гостиную, ломая пальцы, а Уайна уже обрывал телефоны администрации школы, где ему мямлили что-то невнятное о том, что «мальчик, возможно, ушел раньше через боковой выход».
Звонок раздался в четыре пятнадцать. Но это был не Кинич.
– Здравствуйте, вы Лэйк Эмерсон? – Голос на том конце провода был сухим и профессиональным, от него веяло холодом стерильных коридоров. – Мы звоним из центральной городской больницы. К нам поступил пациент, Кинич...
Лэйк не дослушал. Телефон выпал из его рук, глухо ударившись о ковер. Уайна, завидев мертвенную бледность на лице мужа, мгновенно оказался рядом.
– Что? Что они сказали?!
– Больница... Уайна, он в больнице... – Лэйк схватился за воротник рубашки, задыхаясь.
Они сорвались с места, не заботясь о том, заперли ли дверь. Машина Уайны летела по городским улицам, игнорируя светофоры. В голове Лэйка пульсировала только одна мысль: «Мы не уберегли. Снова не уберегли». Его бесплодное чрево ныло так, словно он сам только что потерял ребенка, которого никогда не мог зачать, но которого взрастил в своем сердце.
В приемном покое пахло хлоркой и бедой. Уайна, чьи татуировки на руках сейчас казались боевым раскрасом, буквально влетел к стойке регистрации.
– Кинич! Где мой сын?! – Его голос, усиленный андрофобией и яростью, заставил медсестру вздрогнуть и вжаться в стул.
– Вторая смотровая по коридору направо... но туда нельзя, там работают врачи...
Они не слушали. Лэйк бежал впереди, его длинные дреды развевались, а карие глаза были полны слез. Еще не дойдя до нужной двери, они услышали это.
Крик.
Это был не просто плач. Это был захлебывающийся, нечеловеческий визг, в котором смешались боль, ужас и окончательное безумие. Так кричит существо, которое заживо сдирают с костей.
– НЕТ! УЙДИТЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ! – Голос Кинича срывался на хрип. – ГЛАЗИК! МОЙ ГЛАЗИК! БОЛЬНО-О-О!
Лэйк толкнул тяжелую дверь. Картина, представшая перед ними, была достойна ада.
Кинич был привязан ремнями к каталке — врачи использовали фиксацию, потому что мальчик бился в конвульсиях. Его правая рука была вывернута под неестественным углом, а левая нога, и без того слабая от рождения, безжизненно свисала, опухшая и посиневшая. Но самое страшное было не это.
Его лицо было сплошной кровавой маской. Повязки не было. Из левого глаза, того самого, который они так бережно лечили, сочилась густая белая пена вперемешку с сукровицей.
– Мы промываем! Держите его крепче! – кричал врач медбрату. – Там соль! Они насыпали ему соль прямо на ожог от перцового баллончика! Нужно вымыть всё до крупинки, иначе он лишится глаза!
Медсестра лила физраствор прямо в открытую рану, а Кинич выл, заходясь в икоте, его грудная клетка ходила ходуном, обнажая сломанные ребра, которые выпирали под кожей острыми углами.
– КИНИЧ! – Лэйк бросился к столу, но его перехватил охранник.
– Отойдите! Мешаете процедуре!
– ЭТО МОЙ СЫН! – Уайна одним движением отшвырнул охранника в сторону, его рост в два метра двенадцать сантиметров и ярость альфы сделали его неостановимым. – УБЕРИТЕ ОТ НЕГО РУКИ! ВЫ ЕГО УБИВАЕТЕ!
– Мы спасаем его зрение! – огрызнулся хирург, не оборачиваясь. – Если соль разъест роговицу, спасать будет нечего!
– Посмотрите на него! – Лэйк прорвался к изголовью, хватая Кинича за лицо, стараясь не касаться глаз. – У него приступ! Его фобии... он не понимает, что вы помогаете! Он думает, что вы его пытаете!
Кинич, услышав голос Лэйка, на мгновение затих, а затем забился с новой силой. Его единственный здоровый глаз метался, не узнавая родителей.
– Лэйк... папа... убей меня... – прохрипел мальчик, захлебываясь рвотой и слезами. – Пожалуйста... убей... очень больно... соль... она ест меня...
– Доктор, остановитесь! – Уайна встал между врачом и каталкой, загораживая сына своим телом. – Я требую немедленной выписки под мою ответственность!
– Вы с ума сошли? – Врач сорвал маску, его лицо было красным от напряжения. – У него перелом предплечья со смещением, закрытый перелом голени, три сломанных ребра и химический ожог глаза четвертой степени, осложненный механическим раздражителем! Ему нужна реанимация и покой!
– Покой?! – Лэйк обернулся к врачу, его голос дрожал от ненависти. – Вы привязали его ремнями! Вы знаете, что его отец-алкоголик связывал его и избивал часами? Вы знаете, что для него каждое ваше прикосновение — это изнасилование? Его социальная фобия убьет его быстрее, чем ваши переломы!
– Мы не имеем права отпускать пациента в таком состоянии...
– Я — Уайна Эмерсон, – альфа сделал шаг вперед, и врач невольно отступил. – Мой адвокат будет здесь через десять минут. Я куплю это отделение и уволю вас всех к чертовой матери, если вы сейчас же не расстегнете эти ремни. Мы забираем его домой. У нас есть домашнее медицинское оборудование, мы наймем лучших врачей, которые будут работать в условиях, где он чувствует себя в безопасности.
Кинич снова закричал, когда медсестра попыталась наложить повязку на его изломанную руку. Звук был таким, будто ломалось само мироздание.
– Кини, маленький мой, – Лэйк припал к уху сына, игнорируя протесты персонала. – Посмотри на меня. Мы забираем тебя. Слышишь? Домой. К лаванде, к твоей гитаре, к тишине. Только потерпи еще одну минуту.
– До-о-омой... – Кинич вдруг обмяк, его дыхание стало поверхностным и частым. – Забе-е-ери... Лэйк... не отдавай... им...
Врач, видя, что ситуация выходит из-под контроля, и понимая, кто перед ним стоит, тяжело вздохнул.
– Хорошо. Подписывайте отказ от госпитализации. Но знайте — если у него начнется сепсис или он ослепнет, это будет на вашей совести. Ему нужны инъекции антибиотиков каждые четыре часа и постоянное промывание глаза. Вы не справитесь сами.
– Мы справимся, – отрезал Уайна, забирая у медсестры бланки.
Пока Уайна подписывал бумаги, Лэйк осторожно, трясущимися руками расстегивал кожаные ремни на запястьях и щиколотках сына. Кожа под ними была стерта до крови — Кинич так отчаянно пытался освободиться, что едва не вывихнул вторую руку.
– Всё, всё, маленький воин, – шептал Лэйк, подхватывая легкое, изувеченное тело на руки.
Кинич весил не больше мешка с крупой. Его сломанная нога в самодельной шине выглядела пугающе тонкой. Он прижался к груди Лэйка, пряча лицо в его шее, и мелко-мелко задрожал. Его здоровый глаз закрылся, а из поврежденного продолжали вытекать розовые слезы.
– Уайна, бери вещи, уходим, – Лэйк шел по коридору больницы, не оглядываясь.
Люди расступались перед ними. Высокий темнокожий омега с дредами, несущий на руках окровавленного, изломанного подростка, и гигант-альфа, чей вид обещал скорую и страшную расправу любому, кто встанет на пути. Они выглядели как божества скорби и возмездия.
В машине Кинича уложили на заднее сиденье, на колени к Лэйку. Уайна гнал так, что шины визжали на поворотах.
– Кто это сделал, Кинич? – Уайна смотрел в зеркало заднего вида, его глаза были пустыми и черными. – Те же?
– Дру-у-гие... – прошептал Кинич, его голос тонул в шуме мотора. – Сказали... Марк... их друг... Сказали, что я... стукач... Повалили... на лестнице... Соль... они смеялись... папа, они смеялись, когда я... просил...
Лэйк почувствовал, как внутри него что-то умирает. Та доброта, которую он взращивал в себе годами, испарилась, оставив только выжженную пустыню. Он крепче прижал к себе голову сына, стараясь не задеть опухшее веко.
Когда они приехали домой, на пороге их уже ждал семейный врач — пожилой бета, которому Уайна доверял и который знал историю Кинича с самого первого дня.
– Несите его в спальню, – коротко бросил врач, видя состояние мальчика.
Дома, в родных стенах, пахнущих деревом и спокойствием, Кинич немного расслабился, но его истерика не прошла — она просто сменила форму. Теперь он не кричал, а непрерывно скулил, раскачиваясь из стороны в сторону, насколько позволяли переломы.
– Животик... – вдруг выдохнул он. – Опять... злой...
Лэйк понял всё мгновенно. Стресс такой силы не мог пройти бесследно. Кишечник мальчика снова сковало спазмом, а наглотавшийся во время крика воздух раздувал его изнутри, причиняя невыносимую боль в дополнение к сломанным ребрам.
– Уайна, помоги мне его раздеть. Осторожно, рука! – Лэйк уже открывал масло.
Они работали как слаженный механизм. Врач готовил шприцы с обезболивающим, а родители спасали сына от его собственного тела. Лэйк коснулся живота Кинича — тот был как натянутая струна.
– Малыш, я знаю, что всё болит. Я знаю, что тебе страшно, – Лэйк начал массаж, стараясь обходить места, где ребра были повреждены. – Но нам нужно выпустить воздух. Иначе ты не сможешь дышать.
Кинич плакал тихо, беззвучно, его лицо было серым от боли. Каждый круг ладони Лэйка по его животу вызывал у мальчика судорожный вздох.
– Со-о-оль... – бредил Кинич. – Она... в голове... она ест... мои сны...
– Мы вымыли её, солнце. Её больше нет, – Уайна держал его за здоровую руку, чувствуя, как тонкие пальцы сына сжимают его ладонь с отчаянной силой.
Лэйк делал массаж «I Love You», вкладывая в каждое движение всю свою нереализованную отцовскую энергию. Он чувствовал, как под его пальцами лопаются пузырьки газа, как живот постепенно становится податливым.
– Вот так... молодец... – Лэйк перешел к упражнениям, но на этот раз они не могли делать полноценный «велосипед» из-за сломанной ноги. Он лишь слегка приподнимал здоровую ногу Кинича, стимулируя кишечник.
Спустя полчаса Кинич затих. Обезболивающее начало действовать, а газы, мучившие его, наконец вышли. Он лежал на огромной кровати родителей, обложенный шинами и бинтами, похожий на разбитую фарфоровую куклу, которую пытались склеить наспех.
Врач закончил промывать глаз специальным раствором и наложил легкую, дышащую повязку.
– Роговица повреждена, но не критично, – тихо сказал он Лэйку и Уайне, когда они вышли в коридор. – Однако психологический урон... Я не знаю, оправится ли он на этот раз. Его фобии теперь закреплены физической пыткой.
Уайна стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым.
– Он оправится, – глухо произнес он. – Потому что тех, кто это сделал, больше не существует для этого города. А завтра здесь будет лучшая реабилитационная бригада страны.
Лэйк вернулся в комнату. Кинич спал, его дыхание было тяжелым, прерывистым. Омега сел на край кровати и осторожно взял забинтованную руку сына.
– Мы здесь, Кини, – прошептал он в пустоту комнаты. – Мы — твоя тишина. Мы — твой щит.
В этот вечер в большом доме Эмерсонов не зажигали свет. Они сидели в полумраке, охраняя сон своего израненного мальчика. Снаружи мир продолжал жить своей жестокой жизнью, но здесь, за закрытыми дверями, трое мужчин — два огромных и один совсем крошечный — снова начинали свой долгий путь из ада. И на этот раз Лэйк знал: он не просто будет лечить его живот или глаза. Он будет собирать его душу по кусочкам, даже если на это уйдет вся его жизнь.
Потому что соль может разъесть кожу, но она никогда не сможет разъесть любовь, которая была сильнее любой боли. И когда Кинич на следующее утро открыл свой единственный здоровый глаз и увидел склоненное над ним лицо Лэйка, он впервые за долгое время не вздрогнул. Он просто протянул руку и коснулся щеки отца, оставляя на ней след от своих израненных пальцев.
– Я... дома? – прошептал он.
– Да, малыш. Ты дома. Навсегда.