← Назад к обзору

Малыш

Осколки бирюзового неба

Утро в доме Эмерсонов не принесло облегчения. Оно лишь высветило серые тени под глазами Лэйка и подчеркнуло мертвенную бледность Кинича. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжелых шторах, казался мальчику острым лезвием, вонзающимся в голову. Его аудиофобия сегодня обострилась до предела: даже шелест простыней отдавался в ушах грохотом камнепада.

Лэйк стоял у кухонного острова, его руки, обычно уверенные и нежные, слегка подрагивали, когда он раскладывал на стерильной салфетке инструменты для обработки. Физраствор, специальные капли с антибиотиком, свежие марлевые диски. Он знал, что сейчас начнется. Он знал, что этот ритуал станет для Кинича очередным кругом ада.

Уайна зашел на кухню, бесшумно, как огромная тень. Он не спал всю ночь, охраняя покой сына, и его лицо казалось высеченным из темного камня.

– Готов? – коротко спросил альфа, кивнув на поднос.

– Нет, – честно ответил Лэйк, поднимая на мужа полные боли глаза. – Каждый раз, когда я подхожу к нему с этим, я чувствую себя палачом. Он смотрит на меня так, будто я предаю его.

Уайна подошел ближе и положил руку на плечо омеги, слегка сжав его.

– Мы должны спасти его зрение, Лэйк. Если соль вызвала язву роговицы, а мы не будем промывать... он ослепнет на этот глаз навсегда. Иди. Я буду рядом.

Они вошли в спальню. Кинич не спал. Он лежал, вжавшись в подушки, его правая рука в гипсе покоилась на груди, а левая нога, зафиксированная шиной, казалась чужеродным предметом. Повязка на левом глазу пропиталась сукровицей и пожелтела.

Увидев поднос в руках Лэйка, Кинич мгновенно напрягся. Его единственный здоровый глаз расширился, зрачок-щелочка задрожал.

– Нет... – Его голос был едва слышным шелестом. – Лэйк, пожалуйста... не нада...

– Маленький мой, нужно почистить глазик, – Лэйк присел на край кровати, стараясь говорить максимально мягко. – Там скопилась гадость, её нужно убрать, чтобы не болело.

– Оно... оно не болит, если не трогать! – Кинич попытался отползти к спинке кровати, но сломанная нога отозвалась резкой вспышкой, и он вскрикнул, хватая ртом воздух.

– Кинич, послушай меня, – Уайна обошел кровать с другой стороны. – Это займет пять минут. Я буду держать тебя за руку. Ты сильный. Ты справишься.

– Вре-е-ешь! – вдруг сорвался на крик мальчик, и в его голосе прорезались нотки того самого безумия, что накрыло его в больнице. – Все врете! Будет больно! Будет жечь! Как соль! Опять соль!

Его гаптофобия вспыхнула ярким пламенем. Когда Лэйк потянулся, чтобы начать снимать старую повязку, Кинич резко дернулся.

– НЕ ТРОГАЙ! УЙДИ! – Он начал махать свободной рукой, пытаясь оттолкнуть Лэйка. – Вы злые! Вы как они! Вы хотите, чтобы я кричал!

– Кинич, успокойся! – Лэйк едва увернулся от удара. – Я не причиню тебе вреда!

Но мальчика уже несло течением панической атаки. Его социофобия и андрофобия слились в один липкий комок ужаса. Он видел перед собой не любящих родителей, а мучителей. Его мозг, израненный годами насилия от биологического отца и недавней жестокостью сверстников, выдал защитную реакцию.

– Уайна, держи его, – Лэйк закусил губу до крови. – Я не смогу снять пластырь, если он будет так метаться. Я могу повредить веко.

Альфа тяжело вздохнул и навалился сверху, не всей массой, но достаточно сильно, чтобы зафиксировать плечи и здоровую руку подростка.

– ПУСТИ-И-И! – Кинич зашелся в визге, от которого у Лэйка заложило уши. – ПАПА, НЕТ! НЕ НАДА-А! УБЕЙТЕ МЕНЯ! ПРОСТО УБЕЙТЕ!

Мальчик захлебывался криком, его тело содрогалось в конвульсиях. Из-под грязной повязки потекла свежая кровь — от напряжения лопнули мелкие сосуды.

– Быстрее, Лэйк! – скомандовал Уайна, удерживая голову сына.

Лэйк дрожащими пальцами подцепил край пластыря. Кинич взвыл, когда клейкая лента потянула за собой нежную кожу виска.

– Тсс, тише, тише... – Лэйк плакал вместе с ним. – Почти всё...

Когда повязка была снята, Лэйк едва сдержал стон ужаса. Левый глаз Кинича представлял собой сплошное месиво. Веко распухло так, что стало похожим на спелую сливу, ресницы слиплись от гноя и запекшейся крови. Из уголка глаза вытекал мутный экссудат.

– О боже... – прошептал омега.

– Не останавливайся! – крикнул Уайна, чье лицо было мокрым от пота. – Промывай!

Лэйк взял марлевый тампон, обильно смоченный теплым физраствором, и коснулся века.

– А-А-А-А-А-А! – Крик Кинича перешел в ультразвук. – ЖЖЕТ! ГОРЫ-Ы-ЫТ! ЛЭЙК, ТЫ МЕНЯ УБИВАЕШЬ! ЗА ЧТО-О-О?!

Он извивался под руками Уайны, как пойманная змея. Его единственная свободная пятка яростно била по матрасу. Каждое движение Лэйка, каждое прикосновение к воспаленной зоне воспринималось мальчиком как удар ножом.

– Я только убираю корочки, маленький, – Лэйк старался действовать быстро. – Теперь капли. Самое сложное.

Он взял флакон. Нужно было раздвинуть веки, чтобы лекарство попало на роговицу.

– Нет... нет... – Кинич вдруг затих, его голос стал хриплым, безжизненным. – Пожалуйста... папочка Уайна... скажи ему... пусть не делает... я буду хорошим... я не буду петь... я буду молчать... только не в глаз...

Эти слова ударили Уайну под дых сильнее любого кулака. Сын умолял его, как умолял когда-то своего мучителя-отца, предлагая в жертву самое дорогое — свой голос.

– Кинич, посмотри на меня, – Уайна наклонился к самому его лицу, заставляя сфокусироваться здоровым глазом. – Это не наказание. Мы лечим тебя. Мы любим тебя. Слышишь? Любим!

– Любите... – Кинич всхлипнул, и в его взгляде на секунду промелькнуло узнавание. – Тогда почему так больно?

– Потому что рана глубокая, – Лэйк воспользовался моментом затишья и осторожно двумя пальцами развел веки.

Кинич дернулся, но Уайна держал крепко. Лэйк увидел мутную, серую роговицу, и его сердце сжалось. Он быстро капнул две капли лекарства.

– ВСЁ! Всё, мой хороший! Закончили! – Лэйк тут же отложил флакон и прижал к виску чистую салфетку, чтобы собрать излишки.

Кинич обмяк. Его сопротивление исчезло мгновенно, сменившись полной апатией. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и только крупные, редкие слезы скатывались из его здорового глаза.

– Ты молодец, – Уайна отпустил его и сел рядом, тяжело дыша. – Ты самый храбрый мальчик на свете.

Лэйк быстро наложил свежую, легкую повязку, закрепив её гипоаллергенным пластырем. Его руки всё еще ходили ходуном.

– Я принесу тебе сок, Кини, – Лэйк погладил его по коротким, обкорнанным волосам. – Твой любимый, яблочный.

Кинич не ответил. Он закрыл здоровый глаз и отвернулся к стене, насколько позволяли его травмы. Его молчание было тяжелым, оно висело в воздухе, как предгрозовое марево.

Уайна и Лэйк вышли в коридор, прикрыв дверь. Омега тут же привалился к стене, закрыв лицо руками.

– Я больше не могу, Уайна, – его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. – Он боится меня. Он думает, что я причиняю ему боль специально.

– Он так не думает, Лэйк, – Уайна обнял мужа, прижимая его к своей широкой груди. – Это говорит его травма. Его прошлое. Нам просто нужно время.

– У нас нет времени! – Лэйк поднял голову. – Врач сказал, что если за три дня не будет улучшения, начнется некроз тканей. Нам придется делать это снова вечером. И завтра утром. И завтра вечером.

Уайна промолчал. Он знал, что Лэйк прав. Каждый сеанс обработки превращался в битву за остатки психического здоровья Кинича.

Через час, когда Кинич немного успокоился и даже выпил несколько глотков сока, в дверь позвонили. Это был курьер из музыкального магазина.

Уайна внес в комнату огромный черный кофр. Кинич даже не пошевелился.

– Смотри, что приехало, – Уайна поставил чехол на пол и щелкнул замками.

Внутри, на бархатной подложке, лежала гитара. Она была произведением искусства: корпус из черного дерева, гриф с инкрустацией в виде маленьких птиц из перламутра.

Кинич медленно повернул голову. Его взгляд зацепился за инструмент.

– Это... мне? – прошептал он.

– Тебе, – Лэйк присел рядом. – Как только твои ручки заживут, ты сыграешь нам ту песню о бирюзовом небе. Помнишь?

Кинич протянул здоровую левую руку и кончиками пальцев коснулся струн. Комнату наполнил чистый, глубокий звук. Мальчик вздрогнул, и на его лице впервые за эти дни появилось подобие улыбки — слабой, изломанной, но настоящей.

– Она... она поет, – выдохнул он.

– Она будет петь для тебя, – Уайна присел на корточки у кровати. – А мы будем слушать. И никто, слышишь, Кинич, никто больше не посмеет оборвать твою песню.

Кинич долго смотрел на гитару, а потом перевел взгляд на Лэйка.

– Прости... – тихо сказал он.

– За что, малыш?

– Я кричал... и называл тебя злым. Я знаю, что ты... не злой. Просто глазику очень страшно.

Лэйк не выдержал и снова заплакал, утыкаясь лбом в край матраса. Кинич осторожно положил свою маленькую ладонь на его дреды, неумело поглаживая.

– Не плачь, Лэйк. Я буду... буду стараться. Вечером... я не буду так сильно кричать. Обещаю.

Уайна смотрел на них, и в его груди, за каменной броней мышц и татуировок, что-то окончательно растаяло. Он знал, что вечерняя обработка будет такой же тяжелой, что истерика может повториться, потому что страх сильнее обещаний. Но он также видел, что мост между ними, который так яростно пытались разрушить те подонки, устоял.

– Мы справимся, Кини, – Уайна накрыл руку сына и руку мужа своей ладонью. – Все вместе.

Вечер пришел слишком быстро. Тени в комнате удлинились, становясь похожими на причудливых монстров. Лэйк снова готовил поднос, и его сердце привычно сжималось от предчувствия боли.

Когда они вошли, Кинич уже ждал. Он сидел, вцепившись пальцами в край одеяла. Его здоровый глаз был полон слез, но он не пытался спрятаться.

– Давай... – прошептал он, зажмуриваясь. – Быстрее... пока я не передумал.

Лэйк начал снимать повязку. На этот раз Кинич не визжал. Он лишь глухо стонал, впиваясь ногтями в ладонь Уайны, и его тело выгибалось от каждого прикосновения тампона. Его лицо было мокрым от слез, он мелко дрожал, но он оставался на месте.

– Молодец... какой ты молодец... – шептал Лэйк, капая лекарство.

Когда всё закончилось, Кинич просто рухнул на подушки, совершенно опустошенный. Его дыхание было прерывистым, но он нашел в себе силы посмотреть на новую гитару, стоявшую в углу.

– Я... я сделал это? – спросил он, с трудом ворочая языком.

– Да, герой, – Уайна поцеловал его в лоб. – Ты сделал это.

Лэйк укрыл его пледом и сел рядом, начиная свою тихую колыбельную. Он пел о далеких горах, о лесах, где птицы поют на языке ветра, и о том, что после самой темной ночи всегда приходит рассвет.

Кинич засыпал. Его рука, израненная и забинтованная, всё еще сжимала пальцы Уайны. В этом доме, наполненном богатством, которое не могло купить здоровье, и силой, которая не могла предотвратить жестокость мира, главным сокровищем оставалась эта тихая, измученная нежность.

Лэйк смотрел на своего сына и знал: завтра будет новый день. Будет новая боль, новые слезы и новые страхи. Но среди этих осколков бирюзового неба они обязательно найдут путь к исцелению. Потому что пока они держат друг друга за руки, ни одна соль в мире не сможет окончательно выжечь свет из их душ.

Уайна осторожно вытянул свою руку из хватки спящего мальчика и обнял Лэйка за талию. Они стояли в темноте, глядя на мерное движение грудной клетки Кинича.

– Мы вылечим его, – прошептал Уайна в тишину.

– Мы уже лечим его, – отозвался Лэйк, прислоняясь к мужу. – Каждый раз, когда мы не уходим, когда мы остаемся рядом, несмотря на его крики. Мы лечим его тем, что мы — его дом.

И в этой тишине, согретой дыханием спящего ребенка, больше не было места для монстров из прошлого. Была только любовь — тяжелая, соленая, как слезы, но нерушимая, как сама жизнь.