← Назад к обзору

Малыш

Стеклянные слезы и горечь хлора

Разлука с Уайной далась им обоим тяжело. Когда огромный внедорожник альфы скрылся за воротами, Кинич проплакал два часа, забившись под одеяло и отказываясь даже от любимого яблочного сока. Лэйк чувствовал себя так, словно у дома снесло одну из несущих стен. Без молчаливой, непоколебимой поддержки мужа тишина в комнатах стала казаться зыбкой и тревожной.

Шел восьмой день командировки. Уайна звонил каждый вечер по видеосвязи, и Кинич, прижимаясь лицом к экрану планшета, шепотом рассказывал «папе-скале» о том, как заживают его ручки. Но сегодня утро не задалось. Лэйк обнаружил, что флакон со специальным раствором для промывания глаза пуст, а мазь, снимающая воспаление роговицы, закончилась еще вчера вечером.

Кинич спал — тяжелым, изматывающим сном, который обычно следовал за приступами ночных кошмаров. Его бледное лицо на фоне подушек казалось почти прозрачным, а короткие ежики волос смешно топорщились в разные стороны. Лэйк осторожно поправил одеяло, стараясь не задеть загипсованную руку сына.

– Я быстро, малыш, – прошептал он, целуя мальчика в висок. – Только до аптеки на углу и обратно. Ты даже не заметишь.

Аптека находилась всего в десяти минутах ходьбы. Лэйк почти бежал, чувствуя необъяснимую тяжесть в груди. Его не покидало ощущение, что он совершает преступление, оставляя израненного ребенка одного, пусть и спящего. Очередь в аптеке двигалась мучительно медленно, провизор долго искала нужную марку мази, и к тому моменту, когда Лэйк вылетел на улицу с заветным пакетом, прошло уже почти сорок минут.

Он открыл входную дверь своим ключом, и тишина дома ударила его в лицо, как ледяная волна. Но это была не та тишина, к которой он привык. Из глубины коридора, со стороны ванной комнаты, доносился странный звук — прерывистый, захлебывающийся хрип, переходящий в тонкий, едва слышный ультразвуковой свист.

– Кинич? – Сердце Лэйка пропустило удар.

Он бросился на звук, едва не поскользнувшись на паркете. Дверь в ванную была приоткрыта. То, что Лэйк увидел внутри, заставило его мир пошатнуться и рассыпаться на тысячи острых осколков.

Кинич лежал на кафельном полу, скорчившись в неестественной позе. Его пижамные штаны были спущены до колен — видимо, он пытался дойти до туалета самостоятельно, не желая будить папу или стесняясь своей слабости. Рядом валялся перевернутый тазик, в котором Лэйк с утра замачивал белые полотенца в концентрированном растворе белизны.

Мальчик уткнулся лицом в лужу едкой, пахнущей хлором жидкости. Его тело содрогалось в таких мощных конвульсиях, что голова билась о плитку.

– Господи! Кинич! – Лэйк упал на колени, подхватывая ребенка на руки.

Запах хлорки был настолько сильным, что у Лэйка заслезились глаза. Он перевернул Кинича на спину и вскрикнул от ужаса. Левая сторона лица мальчика была пугающе белой, кожа вокруг поврежденного глаза мгновенно воспалилась, становясь ярко-малиновой. Белизна попала прямо на открытую рану, на ту самую роговицу, которую они так долго и мучительно спасали.

Кинич не просто плакал — он не мог дышать от боли. Его рот был широко открыт в немом крике, из горла вырывались только клокочущие звуки. Здоровый глаз был зажмурен, а из левого, залитого химикатом, текла густая, мутная слизь.

– Воду! Срочно воду! – Лэйк, теряя рассудок от паники, затащил сына в душевую кабину прямо в одежде.

Он включил прохладную воду, направляя струю на лицо Кинича. Как только капли коснулись обожженной кожи, мальчик ожил. Он начал биться в руках Лэйка с силой, которой в его истощенном теле просто не могло быть.

– А-А-А-А-А! БОЛЬНО-О-О! ПАПА, ГЛАЗИК! ОН ГОРИТ! – Кинич выл, царапая лицо забинтованными пальцами, пытаясь выдрать себе глаз, лишь бы прекратить эту пытку. – УБЕЙ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, УБЕЙ!

– Кини, тише, тише, я промываю! – Лэйк сам рыдал в голос, удерживая голову сына под струей воды. – Потерпи, родной, нужно смыть щелочь!

Его руки дрожали так сильно, что он едва удерживал скользкое, мокрое тело подростка. Кинича рвало от боли и запаха хлора, он захлебывался водой и собственными криками. В этот момент Лэйк понял, что он один. Уайны нет рядом. Нет той скалы, о которую разбивались все штормы.

Дрожащей рукой он выудил из кармана телефон и, не выключая воду, нажал на быстрый набор.

– Лэйк? – Голос Уайны в трубке прозвучал спокойно и глубоко, на заднем плане слышался шум какого-то совещания. – Что-то случилось? Вы рано сегодня...

– Уайна... – Голос Лэйка сорвался на визг. – Уайна, помоги мне! Кинич... он упал... белизна... он упал лицом в белизну!

На том конце провода воцарилась мертвая тишина. Лэйк слышал только тяжелое, прерывистое дыхание мужа.

– Что?! – Голос Уайны изменился, став похожим на рык раненого зверя. – Как это произошло? Где он сейчас?

– В душе... я промываю... он кричит, Уайна, он так кричит! – Лэйк прижал телефон плечом к уху, обеими руками пытаясь удержать бьющегося в истерике Кинича. – Его глаз... там всё белое... он говорит, что он горит! Что мне делать?!

– Слушай меня внимательно! – Голос Уайны вибрировал от сдерживаемой ярости и страха, но он оставался единственным якорем в этом хаосе. – Не выключай воду. Промывай минимум двадцать минут. Постоянно! Не давай ему тереть глаз. Я вылетаю. Прямо сейчас. Я закажу частный борт, буду через три-четыре часа.

– Я не справлюсь, Уайна! – Лэйк сорвался на истерику, когда Кинич в очередной раз ударил его по руке, пытаясь вырваться. – Он боится меня! Он думает, что это я его мучаю! Его фобии... он в полном неадеквате!

– Лэйк, соберись! – Рявкнул Уайна так, что Лэйк невольно выпрямился. – Ты — его отец. Ты — его жизнь сейчас. Вызывай нашу реанимационную бригаду, номер на холодильнике. Скажи, что химический ожог. Я на связи. Не клади трубку, положи её рядом, я буду говорить с ним.

Лэйк положил телефон на полочку в душевой, включив громкую связь.

– Кинич! – Бас Уайны заполнил кафельное пространство ванной. – Кинич, это папа! Слышишь меня?

Мальчик на мгновение замер, услышав знакомый голос, но новая вспышка боли заставила его снова зайтись в крике.

– ПАПА-А-А! СПАСИ-И! ОНИ ЕДЯТ МОЙ ГЛАЗ! ОНИ ЕДЯТ МЕНЯ! – Кинич бился головой о грудь Лэйка, его здоровый глаз закатился, виднелся только белок.

– Никто тебя не ест, маленький воин! – Голос Уайны дрогнул, в нем послышались слезы, которые этот огромный мужчина никогда не позволял себе показывать. – Это вода. Она холодная и добрая. Она заберет огонь. Слушай Лэйка. Держись за него. Я уже еду. Я скоро буду рядом и заберу всю твою боль, слышишь? Я заберу её себе!

– Не нада-а-а... – Кинич начал мелко дрожать, его зубы застучали. – Очень... больно... папочка... убери огонь...

Лэйк продолжал лить воду, чувствуя, как его собственная одежда насквозь пропиталась холодной влагой. Он видел, как кожа на лице сына начинает пузыриться — химический ожог был глубоким. Самое страшное было то, что белизна попала в уже поврежденный глаз, уничтожая те крохи зрения, которые им удалось сохранить.

– Уайна, он синеет! – Закричал Лэйк, заметив, как губы Кинича приобрели пугающий оттенок. – У него шок!

– Проверь пульс! Говори с ним! Не давай ему отключаться! – Командовал Уайна. Слышно было, как он бежит, как хлопают двери и ревет мотор машины. – Лэйк, вызывай скорую, черт возьми!

Лэйк, действуя на автомате, дотянулся до тревожной кнопки на стене ванной — Уайна установил её специально на случай чрезвычайных ситуаций. Через минуту в доме взвыла сирена системы безопасности, оповещая медицинскую службу.

Кинич перестал бороться. Он вдруг обмяк в руках Лэйка, его голова безжизненно откинулась назад. Вода продолжала течь по его лицу, смывая розовую пену.

– Кинич? Кинич! – Лэйк начал трясти его за плечи. – Не смей! Не закрывай глаза! Посмотри на меня!

– Он затих, Уайна... он не дышит! – Лэйк сорвался на ультразвуковой крик, хватая ребенка и вытаскивая его из душа на коврик.

– Делай искусственное дыхание! – Голос Уайны превратился в хриплый стон. – Лэйк, спаси его! Пожалуйста, спаси нашего мальчика!

Лэйк упал на колени над сыном. Он прижал свои губы к его маленькому, пахнущему хлоркой рту. Один вдох. Другой. Сердце омеги колотилось так, что казалось, оно сейчас проломит ребра.

– Давай, Кини... ну же... – Лэйк надавил на грудную клетку, стараясь не сломать еще не заросшие ребра.

Кинич внезапно дернулся и издал жуткий, лающий кашель. Его вырвало водой, и он снова закричал — тише, слабее, но этот звук был самым прекрасным, что Лэйк слышал в своей жизни. Это означало, что он жив.

– Он дышит... он дышит, Уайна! – Лэйк рыдал, размазывая по лицу воду и слезы.

– Слава богу... – Слышно было, как Уайна на том конце провода ударил кулаком по чему-то твердому. – Я в аэропорту. Самолет готов. Лэйк, не отходи от него ни на шаг. Если врачи приедут, скажи — ожог щелочью, промывали двадцать минут. Я люблю вас. Слышите? Я люблю вас обоих!

– И мы тебя... – Лэйк прижал к себе дрожащего Кинича, который снова начал входить в стадию неконтролируемой истерики.

Мальчик не понимал, где он. Его социальная фобия и гаптофобия взорвались в мозгу фейерверком ужаса. Ему казалось, что руки Лэйка — это тиски, что вода была кипятком, а голос Уайны доносится из могилы.

– НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! – Кинич начал бить себя по обожженному лицу здоровой рукой. – ГЛАЗИКА НЕТ! Я УРОД! ОНИ СКАЗАЛИ, ЧТО Я УРОД! ПАПА, ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛ?!

– Я здесь, маленький, я здесь! – Лэйк пытался перехватить его руку, но Кинич кусался, царапался и извивался, как раненое животное.

В этот момент в дом ворвались медики. Грохот тяжелых ботинок по паркету стал для Кинича последней каплей. Его аудиофобия сработала мгновенно — он издал звук, похожий на свист закипающего чайника, и его тело выгнулось в жуткой дуге.

– У него судорожный приступ! – Крикнул один из врачей, отстраняя Лэйка. – В сторону!

– Нет! Не трогайте его так грубо! – Лэйк пытался прорваться к сыну, но его оттеснили.

– Мужчина, отойдите, мы должны ввести седативное! У него болевой шок и отек мозга может начаться!

Лэйк стоял в дверях ванной, обхватив себя руками, и смотрел, как врачи вкалывают что-то в худенькое бедро Кинича. Мальчик затихал медленно, его крики переходили в жалобное поскуливание, а единственный здоровый глаз всё еще искал в толпе чужих людей лицо Лэйка.

– Па... папа... – прошептал Кинич, когда лекарство начало действовать. – Темно... почему так темно...

– Я здесь, котенок... – Лэйк пробился сквозь врачей и схватил Кинича за руку. – Я с тобой.

– Ты... ушел... – Кинич закрыл глаза, и из-под обожженного века выкатилась тяжелая, мутная слеза. – Ты ушел... и огонь пришел...

Эти слова стали для Лэйка самым страшным приговором. Он понимал, что доверие, которое они строили по кирпичику два месяца, рухнуло. В неокрепшем сознании ребенка его уход в аптеку навсегда свяжется с этой невыносимой болью.

Медики погрузили Кинича на носилки. Его лицо было закрыто стерильной влажной салфеткой, рука в гипсе сиротливо лежала поверх одеяла. Лэйк шел следом, чувствуя, как холодная вода с его собственной одежды стекает в ботинки.

В машине скорой помощи было тихо, только пищали приборы, отсчитывая неровный пульс Кинича. Лэйк сидел рядом, не выпуская его ладонь. Телефон всё еще был включен.

– Мы в скорой, Уайна, – тихо сказал Лэйк.

– Я знаю. Я отследил машину по GPS, – голос Уайны был мертвым. – Я буду в больнице через три часа. Держись, Лэйк. Просто держись.

– Я не знаю, смогу ли я снова посмотреть ему в глаза, Уайна, – Лэйк прижал ладонь сына к своим губам. – Он спросил, почему я его оставил.

– Мы это исправим. Слышишь? Мы всё исправим. Мы — Эмерсоны. Мы не сдаемся.

Но Лэйк смотрел на белую салфетку, закрывавшую лицо сына, и понимал, что на этот раз «исправить» будет стоить им слишком дорого. Белизна выжгла не только кожу и роговицу. Она выжгла ту хрупкую тишину, которую они так долго согревали своей любовью.

Когда они приехали в больницу, Кинича тут же увезли в операционную — роговицу нужно было спасать хирургическим путем. Лэйк остался в коридоре, один, в мокрой одежде, пахнущий хлором и отчаянием. Он сел на пластиковый стул и закрыл глаза.

Перед ним стояло лицо Кинича — то самое, в момент падения. И голос, надрывный, ломающийся: «Папа, зачем ты меня оставил?».

Через три с половиной часа двери отделения распахнулись. В коридор вошел Уайна. Он был в том же деловом костюме, но без галстука, волосы растрепаны, а в глазах горел такой огонь, что медсестры невольно вжимались в стены. Он увидел Лэйка и в три шага преодолел расстояние между ними.

Лэйк встал, готовый к обвинениям, к крикам, к тому, что Уайна возненавидит его за эту роковую прогулку в аптеку.

Но Уайна просто обхватил его своими огромными руками и прижал к себе так сильно, что у Лэйка затрещали кости.

– Ты спас его, – прошептал Уайна в дреды мужа. – Ты пришел вовремя. Ты промыл глаз. Врачи сказали, если бы не твои действия в первые минуты, он бы погиб от болевого шока или полностью ослеп. Ты — герой, Лэйк.

– Нет... – Лэйк зарыдал в его плечо. – Я оставил его... я виноват...

– Тише. Мы оба виноваты, что не наняли сиделку на время моего отъезда. Мы оба. Но сейчас это не важно. Важно, что он жив.

Врач вышел из операционной через час. Он выглядел изможденным.

– Мы сделали пересадку амниотической мембраны, – сказал он, обращаясь к Уайне. – Щелочь проникла глубоко, но роговицу удалось сохранить. Зрение будет частично восстановлено, но потребуется долгий период реабилитации. И... психологическая помощь. Мальчик в сознании, но он не разговаривает. И он не позволяет к себе прикасаться. Даже медсестрам.

Лэйк и Уайна вошли в палату. Кинич лежал на высокой кровати, обложенный датчиками. Его лицо было полностью забинтовано, видны были только губы и кончик носа. Он был похож на маленькую египетскую мумию.

– Кинич? – Тихо позвал Уайна.

Мальчик вздрогнул. Его пальцы судорожно вцепились в простыню.

– Это мы, малыш. Папа Лэйк и папа Уайна. Мы здесь. Мы никуда не уйдем.

Кинич долго молчал. Его дыхание было тяжелым, с хрипами.

– Папа Уайна? – Совсем тихо, почти неразличимо.

– Да, родной. Я здесь. Я прилетел.

– Ты... ты больше не уедешь? В тот город, где нет воды?

Уайна опустился на колени перед кроватью, его голова оказалась вровень с подушкой сына.

– Никогда, Кинич. Больше никогда. Я сожгу этот город, если он еще раз попытается забрать меня у тебя.

Кинич медленно, на ощупь, протянул руку. Лэйк перехватил её, нежно сжимая в своих ладонях.

– Лэйк? – Позвал мальчик.

– Я тут, солнце.

– Не ходи... больше... за каплями. Я буду... буду болеть, только не уходи.

Лэйк закрыл глаза, чувствуя, как его сердце разрывается от этой детской, искалеченной логики. Кинич был готов терпеть любую боль, лишь бы не оставаться в тишине, которая кусается.

– Я никогда больше не оставлю тебя одного, – поклялся Лэйк, целуя забинтованные пальцы сына. – Даже если мне придется скупить все аптеки мира и привезти их в наш дом.

В палате воцарилась тишина. Но на этот раз она была другой. Она пахла лекарствами, усталостью и бесконечной, нерушимой преданностью. За окном занимался рассвет, окрашивая небо в бирюзовые тона — те самые, которые Кинич так любил. Он не мог их видеть сейчас, но он чувствовал тепло рук своих родителей. И это было важнее любого зрения.

Они сидели так до самого утра — два высоких мужчины, один омега и один альфа, охраняя сон своего израненного мальчика. Они знали, что впереди месяцы лечения, что Кинич будет вздрагивать от запаха хлорки и бояться оставаться один в комнате. Но они также знали, что их любовь — это единственное лекарство, которое не смыть никакой белизной.

– Мы справимся, – прошептал Уайна, глядя на Лэйка.

– Мы — Эмерсоны, – отозвался Лэйк с бледной, но уверенной улыбкой. – Мы не сдаемся.

И в этот момент Кинич во сне чуть крепче сжал их руки, словно подтверждая: пока они вместе, никакой огонь и никакая соль не смогут победить их тишину, согретую любовью.