← Назад к обзору

Малыш

Осколки бирюзового неба

Уайна не находил себе места с самого утра. После вчерашнего он был готов лично разнести школу, но Кинич, дрожа всем телом, умолял его не приходить. «Папа, не нада... будет громсе... они будут бить словами», — шептал он, возвращаясь к своей детской манере речи от сильного стресса. Уайна сдался, пообещав решить всё через директора и юристов, но тяжелое предчувствие когтями скребло грудь.

Лэйк сидел на кухне, бездумно помешивая остывший чай. В доме стояла гнетущая тишина. Они ждали.

Дверь распахнулась не просто резко — она ударилась о стену с глухим стуком. Лэйк и Уайна одновременно вскочили, выбегая в прихожую, и то, что они увидели, заставило их сердца на мгновение остановиться.

На пороге стоял Ахав — единственный друг Кинича, высокий, вечно взъерошенный парень с дерзким взглядом. Но сейчас в его глазах плескалась смесь ярости и глубокого, взрослого отчаяния. Он почти волок Кинича на себе, поддерживая его под мышки.

Кинич представлял собой жуткое зрелище. Его школьная форма была разорвана, лицо залито слезами и какой-то странной желтоватой жидкостью, а один глаз был плотно зажмурен и сильно опух. Он не кричал вслух — из его горла вырывались лишь надрывные, свистящие хрипы. Мальчик судорожно прижимал правую руку к груди, и та висела под неестественным углом.

– Боже мой... Кинич! – Лэйк вскрикнул, закрывая рот ладонью.

Ахав осторожно передал дрожащего подростка на руки подоспевшему Уайне. Альфа подхватил сына, и его лицо в этот миг стало похоже на маску из застывшего гранита.

– Что случилось? Говори! – голос Уайны прозвучал как раскат грома, но Ахав даже не вздрогнул.

– Эти твари... – парень сплюнул, его голос дрожал от ненависти. – Они подкараулили его в туалете после второго урока. Я не успел, я был в другом крыле... Когда я прибежал, они уже... они макнули его головой в унитаз, Уайна. Сказали, что «мусор должен лежать в баке». А потом, когда он пытался уползти, этот ублюдок, вожак их, достал баллончик. Перцовый. Брызнул прямо в лицо.

Кинич в руках отца забился в немом крике, его тело выгнулось дугой. Он начал икать, захлебываясь воздухом, а из закрытого глаза сочились густые слезы.

– Рука... – Ахав отвел взгляд, и на его щеке заиграли желваки. – Они наступили на неё. Я слышал хруст, когда вбежал в туалет. Я успел только двоих приложить головами, остальные смылись.

Лэйк уже действовал на инстинктах. Он подбежал к ним, не обращая внимания на едкий запах, исходящий от одежды сына.

– В ванную, быстро! – скомандовал он. – Уайна, неси его в ванную, но не включай душ! Кинич, маленький, слышишь меня? Это папа Лэйк. Мы сейчас всё смоем.

Уайна внес сына в ванную комнату. Кинич, почуяв знакомый запах кафеля и влаги, впал в состояние истинного безумия. Старый детский страх воды, дремавший глубоко внутри, проснулся и смешался с невыносимой болью от ожога и перелома.

– Н-н-не... – Кинич наконец смог выдавить звук, переходящий в ультразвуковой писк. – Н-не нада! Вода... злая... не топи... папа, не топи Кини!

– Мы не топим тебя, радость моя, – Лэйк быстро набирал таз с чистой, прохладной водой, стараясь делать это максимально тихо. – Нам нужно смыть перец, иначе глаз сгорит. Уайна, держи его крепко, но не трогай правую руку!

Кинич бился в руках отца, как раненая птица. Его левая рука судорожно цеплялась за татуированную шею Уайны, оставляя глубокие царапины.

– А-а-а-а! Г-гоит! – закричал он, и этот звук был полон такой агонии, что у Ахава, стоявшего в дверях, подкосились ноги. – Г-глазик... Кини... Кини слепой! Темна! Страна!

– Ты не ослепнешь, я обещаю, – Уайна прижал голову сына к своей груди, чувствуя, как его собственная футболка пропитывается слезами и химикатами. – Лэйк, быстрее!

Лэйк смочил мягкую марлю в воде.

– Кинич, посмотри на меня. Нужно открыть глазик. Будет щипать, но потом станет легче.

Как только мокрая ткань коснулась лица, Кинич издал вопль, который, казалось, должен был расколоть стены дома. Он начал икать так сильно, что его стало рвать желчью — желудок был пуст со вчерашнего дня.

– УБЕЙ! УБЕЙ ВОДУ! – визжал он, путаясь в словах, его речь окончательно деградировала до уровня испуганного малыша. – Бо-о-на! Кини... Кини плохой... за что... за что они...

– Ты самый лучший, – шептал Уайна, удерживая его. – Ахав, принеси из моей аптечки в кабинете сильный анальгетик и шину. Мы не поедем в больницу, он там просто сойдет с ума от света и чужих людей. Я сам всё сделаю.

Ахав сорвался с места. В ванной продолжалась битва за зрение Кинича. Лэйк миллиметр за миллиметром промывал веко, игнорируя то, что сын в порыве боли укусил его за предплечье.

– Еще немного, котенок, еще чуть-чуть... – Лэйк плакал навзрыд, но его руки не дрожали. – Вот так, смываем эту гадость.

Когда глаз удалось немного очистить, Кинич обмяк, его крик перешел в тихое, жалобное скуление. Он всё еще прижимал сломанную руку к себе, и каждое движение вызывало у него новую волну икоты.

– Папа... – прошептал он, обращаясь к Уайне. – Они... они голили... что я... «с-сука». Что я... «п-пидорок». Что это... за слова? Почему... почему они... такие гломкие?

Уайна закрыл глаза, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается. Его маленький, чистый мальчик, который жил в мире музыки и цветов, столкнулся с самой грязной стороной человеческой натуры.

– Это плохие слова, Кинич. Слова тех, у кого внутри пустота, – Уайна вынес его из ванной и понес в спальню.

Ахав уже ждал там, разложив на кровати медикаменты. Он выглядел потерянным, его руки в ссадинах дрожали.

– Уайна, я... я должен был быть рядом, – парень опустил голову.

– Ты привел его домой, парень. Это главное, – Уайна кивнул на стул. – Сядь. Лэйк, помоги мне с шиной.

Когда они начали осматривать сломанную руку, Кинич снова начал задыхаться. Предплечье опухло и приобрело пугающий синюшный оттенок. Кость явно была сломана, но, к счастью, без смещения кожных покровов.

– Сейчас будет очень больно, маленький, – Лэйк поднес к его губам стакан с разведенным лекарством. – Выпей это. Это «сонная водичка». Она поможет.

Кинич послушно выпил, давясь и всхлипывая. Его глаза, один из которых был ярко-красным и полузакрытым, уставились в потолок.

– Раффи... – позвал он. – Где... Раффи?

Ахав быстро вскочил и выудил из-под подушки старого жирафа. Кинич вцепился в него здоровой рукой, прижимая к лицу.

– Мы должны вправить, – тихо сказал Уайна Лэйку. – Я чувствую край кости. Если оставить так, срастется неправильно. Кинич больше не сможет играть на гитаре.

Лэйк побледнел. Музыка была единственным мостиком Кинича к реальности. Лишить его этого — всё равно что лишить воздуха.

– Делай, – выдохнул омега, садясь у изголовья и закрывая Киничу глаза ладонями. – Кини, сейчас нужно быть очень смелым. Помнишь, как мы учились плавать в маленьком бассейне? Нужно задержать дыхание.

Уайна взял тонкую, хрупкую руку сына. Его огромные ладони почти полностью скрыли предплечье подростка.

– Прости меня, сын, – прошептал альфа.

Резкое, точное движение. Хруст, от которого Лэйка едва не вывернуло наизнанку.

Кинич не закричал. Он просто выгнулся всем телом, его зрачки расширились до предела, и он потерял сознание от болевого шока.

– Он отключился! – вскрикнул Ахав.

– Так лучше, – Уайна быстро начал накладывать шину и бинтовать руку. Его движения были механическими, точными. – Лэйк, неси лед. Ахав, иди на кухню, там в шкафу стоит виски. Налей себе. И мне тоже.

Через полчаса в комнате стало тихо. Кинич спал под действием сильных препаратов, его лицо постепенно принимало естественный цвет, хотя опухоль вокруг глаза всё еще выглядела пугающе.

Лэйк сидел на полу у кровати, положив голову на матрас. Он держал сына за здоровую руку, прислушиваясь к каждому его вздоху.

Уайна и Ахав сидели на кухне. Перед ними стояла бутылка, но к ней почти не притронулись.

– Ты знаешь, кто это был? – спросил Уайна. Его голос был лишен эмоций, и это было страшнее любого крика.

– Лидер их компании — сын местного депутата, – Ахав сжал стакан так, что тот хрустнул. – Его зовут Дерек. Он считает, что ему всё сойдет с рук. В школе учителя закрывают глаза, потому что папочка спонсирует ремонт.

Уайна медленно поднялся. Он подошел к окну, глядя на заходящее солнце. Его фигура загородила свет, отбрасывая длинную, зловещую тень на пол кухни.

– Депутат, значит, – Уайна усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. – Хорошо. Я не буду бить его сына. Это слишком просто. Я уничтожу всё, что этот человек строил годами. А его сын... он узнает, что такое настоящий страх. Не тот, который испытываешь в школьном туалете, а тот, который заставляет просыпаться в холодном поту до конца жизни.

– Я помогу, – твердо сказал Ахав. – У меня есть записи. Я снял их на телефон, когда они выбегали. И у меня есть кусок куртки этого Дерека — я вырвал его, когда он пытался меня ударить.

Уайна обернулся и посмотрел на парня.

– Спасибо, Ахав. Ты единственный, кто не побоялся за него заступиться.

– Он мой друг, – просто ответил подросток. – Он... он чистый. Таких больше нет.

Ночью Кинич метался в бреду. Ему снилось, что он тонет в огромном унитазе, наполненном кислотой, а сверху на него смотрят сотни глаз, смеющихся и выкрикивающих грязные слова.

– Папа... не нада... – бормотал он, срываясь на плач. – Кини... не кака... Кини... не воняет...

Лэйк мгновенно просыпался, прижимал его к себе, нашептывая колыбельные, которые пел ему десять лет назад.

– Тише, маленький. Ты пахнешь лавандой и дождем. Ты пахнешь музыкой.

К утру жар спал. Кинич открыл здоровый глаз и долго смотрел на Лэйка, который уснул, сидя в кресле рядом. Подросток попытался пошевелить правой рукой, но резкая боль напомнила о случившемся. Он всхлипнул, привлекая внимание отца.

Лэйк тут же открыл глаза.

– Малыш? Ты как?

– Г-гитала... – прошептал Кинич. Его голос был сиплым. – Лэйк... я смогу... иглять?

Лэйк почувствовал, как сердце разрывается на куски. Из всего, что произошло — унижения, боли, страха — его сына больше всего волновала музыка.

– Конечно, сможешь. Уайна вправил кость. Она заживет, и ты будешь играть еще лучше.

Кинич шмыгнул носом, его взгляд упал на Ахава, который спал на ковре в углу комнаты, свернувшись калачиком.

– Ахав... он... он спас меня?

– Да. Он настоящий герой.

Кинич надолго замолчал. Его взгляд стал странным — глубоким и печальным.

– Лэйк... а почему... они меня... так сильно... не любят? Я ведь... я ведь ничего не сделал.

– Потому что они боятся того, чего не понимают, – Лэйк сел на край кровати. – Ты другой, Кинич. Ты видишь мир в красках, которые им недоступны. Они пытаются закрасить твой мир своей серостью, но у них ничего не выйдет.

В дверь тихо постучали. Вошел Уайна. Он выглядел так, будто не спал всю ночь, но в его движениях чувствовалась странная уверенность.

– Проснулся, чемпион? – он подошел и сел с другой стороны.

– Папа... – Кинич потянулся к нему. – Ты... ты злишься?

– На тебя? Никогда в жизни, – Уайна взял его маленькую ладонь в свою. – Я злюсь на мир. Но я уже начал его исправлять.

– Не надо... клови... – прошептал Кинич, интуитивно чувствуя тьму, исходящую от отца.

– Крови не будет, – пообещал Уайна, хотя в душе знал, что это ложь. Моральная кровь будет литься рекой. – Будет справедливость.

Через неделю Кинич впервые взял в левую руку карандаш. Он не мог играть, но он начал писать слова. Его речь всё еще иногда срывалась на детские ошибки, когда он волновался, но на бумаге его мысли были четкими и острыми.

Ахав приходил каждый день. Они сидели вдвоем на кровати, и Ахав читал ему вслух или приносил новые записи барабанных партий.

– Мы назовем группу «Осколки», – сказал однажды Кинич, глядя на свою забинтованную руку. – Потому что нас разбили... но осколки... они острые. Они могут... ланить.

Уайна сдержал свое слово. Через две недели город содрогнулся от скандала. Депутат был обвинен в коррупции и связях с криминалом, его счета были заморожены, а имущество выставлено на торги. Его сын, Дерек, был исключен из школы без права восстановления в любом учебном заведении штата после того, как видео его «забав» в туалете попало во все социальные сети и на стол прокурора.

Но в доме Уайны и Лэйка об этом старались не говорить.

Однажды вечером, когда дождь мягко стучал по крыше, Кинич сидел в гостиной. Его гитара лежала рядом. Он осторожно коснулся струн кончиками пальцев левой руки, извлекая тихий, печальный звук.

– Папа... – позвал он Лэйка.

– Да, солнце?

– Я... я больше не боюсь... воды.

Лэйк замер с тарелкой в руках.

– Почему, Кинич?

– Потому что... когда они... топили меня... я понял. Вода... она не злая. Злые — это люди. А вода... она просто течет. Она может... смыть боль.

Он поднял взгляд на родителей. Его поврежденный глаз почти зажил, оставив лишь едва заметное пятнышко на радужке, которое делало его взгляд еще более магическим.

– Я хочу... помыться. Сам. В большой ванне. С пеной.

Лэйк и Уайна переглянулись. В глазах обоих блеснули слезы. Это была их самая большая победа. Не над депутатом, не над школьными хулиганами, а над тем маленьким, дрожащим мальчиком, который десять лет назад кричал от прикосновения влажной губки.

Кинич улыбнулся — впервые за всё время после нападения. Это была слабая, болезненная улыбка, но в ней было столько силы, что стены дома, казалось, стали еще крепче.

– И Раффи... – добавил он, прижимая жирафа. – Раффи тоже... хочет пену. Он... вонюська.

Дом наполнился тихим, облегченным смехом. Жизнь продолжалась. И пусть рука еще болела, а мир за окном оставался жестоким, здесь, в кругу своей странной, но бесконечно любящей семьи, Кинич знал: он не просто осколок. Он — часть чего-то целого. Чего-то, что невозможно сломать ни перцовым газом, ни злыми словами.

Ведь музыка в его сердце звучала теперь громче, чем когда-либо прежде. И эта музыка была о любви, которая сильнее любого страха.