Маски заброшенны
Трон в пустоте
Тишина в кабинете гильдии «Соло» была такой густой, что её, казалось, можно было потрогать руками. Раньше эта тишина была для меня убежищем, местом, где я мог сбросить маску спасителя человечества и просто побыть собой. Теперь она превратилась в склеп.
Я сидел в своем кресле, том самом, на котором еще месяц назад Юми оставляла записки с напоминанием пообедать, и смотрел на свои руки. Руки, способные сжимать горло богов и разрывать пространство. Сейчас они дрожали.
– Мой повелитель... – тень Игриса колыхнулась в углу, полная невысказанной скорби.
– Уйди, – хрипло бросил я. – Все уйдите.
Тени послушно растворились, но их присутствие всё равно давило. Они были частью меня, а значит, они знали. Они видели всё: и мой триумф над монархами, и моё позорное падение в этом самом кабинете.
Дверь распахнулась без стука. Я не поднял головы, зная, чьи это шаги. Тяжелые, размеренные, полные той силы, которую я когда-то боготворил.
Отец остановился напротив стола. Я чувствовал его взгляд — физически ощутимый, как острие меча, приставленное к горлу. Он не кричал. Он не собирался снова бить меня. И это было хуже всего.
– Надеюсь, ты теперь счастлив, Джинву, – голос отца прозвучал удивительно спокойно, и от этого спокойствия у меня внутри всё заледенело. – Трон Теневого Монарха, должно быть, стал намного удобнее теперь, когда на нем нет груза семьи.
– Отец, я... – я попытался выдавить хоть какое-то оправдание, но слова застревали в горле, как сухой песок.
– Не надо, – Иль-Хван поднял руку, прерывая меня. – Не смей оправдываться стрессом, вратами или бременем силы. Мы оба знаем, что это ложь. Ты просто решил, что ты выше правил. Что женщина, которая была с тобой, когда у тебя не было ничего, кроме разбитых костей и страха, — это пройденный этап. Что она — просто часть твоей старой, «слабой» жизни.
– Это не так! – я вскочил, и мана непроизвольно вырвалась наружу, опрокидывая тяжелую вазу. – Юми... она была моим якорем!
– Якоря не предают, Джинву. Их берегут, потому что без них корабль уносит в бездну. А ты свой якорь перерубил собственными руками. Ты показал своё истинное лицо. Не лицо героя, а лицо эгоиста, ослепленного собственным величием.
Отец подошел к окну, глядя на город, который я когда-то спас. Город, который теперь презирал меня.
– Я только что говорил с Кён Хе, – продолжал он, не оборачиваясь. – Она не хочет тебя видеть. Она помогает Юми обустроиться на новом месте. И знаешь, что она мне сказала? Она сказала, что впервые за долгое время увидела в глазах Юми не тревогу за мужа, который может не вернуться из врат, а мир. Холодный, горький, но мир.
Я сжал кулаки так, что когти впились в ладони. Боль была единственным, что возвращало мне чувство реальности.
– Сын... – отец наконец повернулся. В его глазах не осталось гнева, только бесконечная, выжигающая душу жалость. – Скажи мне, это стоило того? Стоило ли это мгновение с Ча Хэ Ин того, чтобы уничтожить всё? Чтобы твой сын рос, называя отцом другого человека?
– Что ты имеешь в виду? – я похолодел.
– Ты думаешь, Юми останется одна? – Иль-Хван горько усмехнулся. – Она молода, она красива, и у неё сердце, которое способно осветить мир. И теперь рядом с ней Чон Ли Вон. Этот адвокат... я видел, как он на неё смотрит. Он видит в ней не «жену Монарха», а женщину. Надеюсь, этот парень сделает Юми куда счастливее, чем смог ты. У него нет легиона теней, но у него есть верность. А это, как выяснилось, куда более редкий ранг.
Слова об адвокате ударили меня сильнее, чем любая атака Монарха Разрушения. Я представил Юми — мою Юми — улыбающуюся другому. Представил, как Алекс тянет свои маленькие ручки к Ли Вону, принимая его за защитника.
– Я не позволю, – прорычал я, и тени в комнате вздыбились черным пламенем. – Она моя жена! Алекс — мой сын!
– У тебя больше нет прав на эти слова, – ледяным тоном оборвал меня отец. – Суд вынес решение. Закон, который ты так презирал, поставил точку. Если ты попытаешься вмешаться, если ты хоть тенью коснешься их новой жизни — я сам остановлю тебя. И поверь, я сделаю это не как отец, а как человек, защищающий свою семью от монстра.
Иль-Хван направился к выходу. У самой двери он остановился.
– Мы уезжаем, Джинву. Мама и я. Мы не хотим быть частью того, во что ты превратил свою жизнь. Мы будем помогать Юми, будем видеться с внуком, но для тебя наши двери закрыты. Прощай.
Дверь закрылась с негромким щелчком, который прозвучал для меня как приговор.
Я остался один.
Я подошел к столу и увидел брошенный на нем телефон. На экране всё еще висела новостная лента. Фото Юми, выходящей из суда под руку с Чон Ли Воном. Она выглядела такой хрупкой и одновременно такой недосягаемой.
Я вспомнил запах персиков, который всегда исходил от её кожи. Вспомнил, как она напевала, когда готовила завтрак. Вспомнил, как она смотрела на меня в те редкие моменты, когда я возвращался домой не Монархом, а просто Джинву.
Этого больше не будет. Никогда.
– Восстань... – прошептал я, сам не зная, к кому обращаюсь.
Но никто не восстал. Моя магия могла вернуть к жизни мертвых воинов, но она была бессильна перед мертвой любовью. Я мог командовать легионами, но не мог приказать собственному сердцу перестать разрываться на части.
Я сел на пол прямо посреди разгромленного кабинета и закрыл лицо руками.
Где-то там, в другом конце города, Юми, возможно, сейчас укладывала Алекса спать. Возможно, она смеялась над какой-то шуткой Ли Вона. Возможно, она уже начала забывать вкус моих поцелуев.
А я сидел в своей золотой клетке, окруженный вечными, преданными, но абсолютно бездушными тенями.
– Ты победил всех врагов, Сон Джинву, – сказал я в пустоту, и мой голос сорвался на всхлип. – Ты стал богом. Но какой в этом толк, если в твоем раю пахнет только пеплом?
В эту ночь Теневой Монарх не зачищал врата. В эту ночь он впервые осознал, что самая страшная бездна — это не та, что открывается в небе, а та, что зияет в зеркале.
Я посмотрел на татуировку сакуры на запястье Юми в своей памяти. Она всегда говорила, что сакура цветет недолго, но ярко. Моя весна закончилась. Наступила вечная, ледяная зима, которую я создал сам.
И тишина в кабинете стала еще громче.