← Назад к обзору

Месть Giyu Tomioka к Shinobu Kocho

Омут и бабочка

Следующий вечер в поместье Бабочки тянулся для Шинобу мучительно медленно. Она ловила себя на том, что не может сосредоточиться на смешивании лекарств. Каждое движение ассистенток, каждый шорох за раздвижными дверями сёдзи заставлял её сердце пропускать удар. Она всё еще чувствовала фантомное давление веревок на запястьях и липкую сладость того беспамятства, в которое её вверг Гию. Весь день она ловила на себе его ледяной, непроницаемый взгляд на собрании Столпов, и эта тишина между ними была заряжена сильнее, чем грозовое небо.

Когда ночь наконец опустилась на поместье, Шинобу не стала запирать дверь в свои покои. Она разделась, оставив на себе лишь тонкое кружевное белье и те самые высокие темные чулки, которые плотно облегали её бедра, подчеркивая их мягкую, манящую округлость. Она села на футон, сложив руки на коленях, и стала ждать. Улыбка, её вечная маска, на этот раз была кривой и нервной, а в животе узлом затягивалось предвкушение.

Тень отделилась от стены бесшумно. Гию не постучал и не поздоровался. Он вошел со странной, тяжелой аурой, которая мгновенно заполнила всё пространство комнаты. Его глаза, обычно пустые, как поверхность замерзшего озера, сейчас горели темным, штормовым огнем. В руках он держал уже знакомый мешочек и мотки темной, широкой ленты.

– Ты ждала меня, – произнес он, и это не было вопросом. Томиока подошел вплотную, возвышаясь над ней, как скала над пропастью.

– Томиока-сан, вы сегодня необычайно пунктуальны, – Шинобу попыталась вернуть себе привычный ироничный тон, но голос предательски дрогнул. – Не терпится продолжить свои варварские методы? Или вы просто соскучились по моим колкостям?

Вместо ответа Гию резко схватил её за плечо и толкнул на маты. Его движения были гораздо грубее, чем в прошлые ночи. В них не осталось и тени той осторожности, с которой он приступал к ней в первый раз. Он навис над ней, придавливая своим весом, и Шинобу почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от обжигающего желания подчиниться этой силе.

– Сегодня ты не будешь язвить, Кочо, – прорычал он, и в его голосе послышались пугающие, властные нотки. – Я был слишком мягок. Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, я просто развлекаюсь, пока ты продолжаешь смотреть на меня с этой своей фальшивой вежливостью?

Он схватил её за руки и с силой завел их за спину. Шинобу вскрикнула, когда он начал выпрямлять её конечности вдоль позвоночника. Он действовал методично и жестко. Используя широкую клейкую ленту и веревки, он начал превращать её руки в неподвижный монолит. Он обматывал их от самых кончиков пальцев до локтей, слой за слоем, пока они не стали абсолютно прямыми и жесткими, лишенными малейшей возможности согнуться. Затем он пустил витки веревки выше, стягивая плоть чуть ниже плеч и фиксируя локти так, что она превратилась в живую статую. Эта мумификация лишала её всякой надежды на сопротивление.

– М-мм! – Шинобу попыталась дернуться, но Гию уже перехватил её ноги.

Он связал её щиколотки, а затем прошелся скотчем и веревкой по коленям и бедрам, стягивая их так плотно, что ткань чулок жалобно затрещала. Она была полностью зафиксирована, вытянутая на футоне, беззащитная и открытая его взгляду.

– Теперь рот, – коротко бросил он.

Он взял мягкую ткань, глубоко заполнил ею её рот, а затем закрепил всё несколькими оборотами черного скотча вокруг головы. Но на этом он не остановился. Достав еще один лоскут плотной материи, он повязал его поверх лица Шинобу, полностью закрывая ей глаза, и — что было самым пугающим — плотно перекрыл этой тканью её нос.

Мир для Шинобу исчез. Осталась только темнота, вкус ткани во рту и нарастающее давление в груди от нехватки воздуха. Она почувствовала, как Гию снова навис над ней. Его ладони, грубые от мозолей после тренировок с мечом, бесцеремонно легли на её грудь, сжимая её через тонкое кружево бюстгальтера.

– Знаешь, о чем шепчутся в корпусе? – его голос звучал прямо над её ухом, вибрируя в самой глубине её сознания. – Все только и делают, что обсуждают Канроджи. Её формы, её открытость... Но они слепы. Они не видят того, что вижу я.

Он с силой сжал её грудь, заставляя Шинобу выгнуться в путах.

– У Мицури всё напоказ, это дешево. Но ты... ты прятала это сокровище под своим хаори. Твои груди тяжелее и плотнее, чем у неё. А твои бедра... – его рука скользнула вниз, с силой сминая её ягодицы и бедра, затянутые в шелк. – Они гораздо массивнее и желаннее. Твоя задница... она создана для того, чтобы её сжимали вот так, до синяков. Ты — настоящая женщина, Шинобу, а не просто кукла. И ты мне нравишься. Нравишься настолько, что я готов уничтожить всё твоё самообладание.

Он достал игрушку. На этот раз она была крупнее, и когда он нажал кнопку, комнату заполнил низкий, утробный гул, от которого у Шинобу завибрировали кости. Он прижал вибрирующую головку прямо к ластовице её трусиков, надавливая со всей силы.

Шинобу забилась в путах. В условиях полной темноты и ограниченного дыхания ощущения стали невыносимо острыми. Каждый импульс вибрации отдавался в мозгу вспышкой света. Она чувствовала, как её тело предательски откликается, как влага пропитывает ткань белья.

– Посмотри на себя, – Гию на мгновение сорвал повязку с её глаз, но оставил нос закрытым. – Я хочу видеть это.

Шинобу жадно ловила крохи воздуха, которые просачивались через ткань кляпа. Её лицо горело, а глаза... Гию замер, вглядываясь в её лицо. От запредельного возбуждения и нехватки кислорода её зрачки расширились, принимая странную, почти невероятную форму. Ему показалось, что в центре её фиолетовых глаз пульсируют ярко выраженные сердечки — символ её полного, окончательного поражения перед собственным телом.

– Твои глаза... – прошептал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на благоговение, смешанное с торжеством. – Ты видишь, что я с тобой делаю? Ты в моей власти, Кочо. Полностью.

Он продолжал терзать её тело, меняя ритм вибрации и силу нажатия. Его руки не знали жалости: он мацал её бедра, оставляя красные следы на белой коже, сжимал её грудь так, что косточки бюстгальтера впивались в тело. Он хотел, чтобы она чувствовала каждое мгновение этой агрессивной близости.

Каждый раз, когда она была на грани обморока от нехватки воздуха, он на секунду ослаблял давление ткани на её нос, позволяя сделать один судорожный вдох, и тут же перекрывал его снова, бросая её обратно в пучину острого, наэлектризованного экстаза.

– Ты больше никогда не скажешь, что меня никто не любит, – он приник к её уху, покусывая мочку. – Потому что ты любишь то, что я делаю с тобой сейчас. Ты жаждешь этого грубого обращения. Твоё тело кричит об этом, Шинобу. Сравни себя с Канроджи теперь... ты победила её во всём. Ты — моя идеальная, порочная бабочка.

Шинобу чувствовала, как её сознание окончательно распадается на части. Боль от тугих веревок, жар от его рук, невыносимый зуд от вибрации и этот безумный дефицит кислорода слились в один бесконечный крик, который застрял у неё в горле. Она видела его лицо — искаженное страстью, властное, чужое и в то же время такое необходимое.

Когда финальная волна оргазма накрыла её, она была настолько мощной, что Шинобу на мгновение потеряла связь с реальностью. Её тело вытянулось в струну, связанные руки и ноги напряглись до предела, а из-под повязки на глазах брызнули слезы облегчения и потрясения.

Гию долго не отстранялся. Он прижимал её к футону, чувствуя, как она мелко дрожит в его руках. Он медленно начал освобождать её лицо, снимая слои скотча и ткани. Когда кляп был вынут, Шинобу не смогла произнести ни слова — она лишь судорожно хватала ртом воздух, её грудь бурно вздымалась, а зрачки-сердечки медленно возвращались в нормальное состояние.

Он начал развязывать её руки и ноги, действуя теперь почти нежно, словно извиняясь за недавнюю грубость, но его взгляд оставался твердым.

– Завтра, – прохрипела она, когда он закончил. – Завтра... я сама свяжу тебе глаза, Томиока-сан.

Гию замер у порога, накидывая хаори. Он обернулся, и на его губах заиграла редкая, почти хищная улыбка.

– Попробуй, Шинобу. Попробуй.

Он исчез в ночи, а Столп Насекомого осталась лежать на смятых простынях, чувствуя себя самой счастливой пленницей в мире. Она знала, что эта игра только начинается, и теперь их общая тайна стала еще темнее и слаще.