← Назад к обзору

метод

Одомашнивание тишины

Быт в квартире Никиты всегда подчинялся законам аскетизма и паранойи. Минимум мебели, пустой холодильник, пепельницы, переполненные окурками, и вечный полумрак. Но с тех пор, как Вишневская переехала к нему, пространство начало меняться, словно в старый, заброшенный дом пустили ток.

Никита сам удивлялся тому, как легко мать Насти отдала ему дочь. То ли его напускная вежливость сработала слишком убедительно, то ли женщина была так ослеплена «серьёзным статусом» сотрудника Меглина, что не видела в нём хищника. А может, Настя просто умела быть невыносимо убедительной в своей «правильности». Как бы то ни было, теперь в его прихожей стояли маленькие белые кеды, а в ванной пахло персиковым гелем для душа.

– Никита, ну сколько можно! – Настя влетела в комнату, размахивая руками, чтобы разогнать сизое облако дыма. – Я только что помыла голову, а теперь пахну как привокзальная курилка. Выйди на балкон!

Она стояла перед ним в его огромной футболке, которая сползала с одного плеча, и смешно морщила нос. Никита замер с сигаретой в зубах, глядя на неё снизу вверх. Раньше никто не смел повышать на него голос в его же доме. Раньше за такое он мог... Впрочем, он старался не вспоминать, что он мог «раньше».

– На улице холодно, – буркнул он, но сигарету всё же потушил о край тяжёлой гранитной пепельницы.

– А ты надень куртку, большой мальчик, – Настя подошла ближе и, вопреки своему возмущению, мягко провела ладонью по его щеке, где уже пробивалась щетина. – Идём ужинать. Я приготовила пасту с грибами. Настоящую, а не ту гадость из пакетиков, которую ты ешь.

Никита поднялся, ощущая странную тяжесть в груди. Ему нравилось наблюдать за ней. Это стало его новым наркотиком. Он мог минутами смотреть, как она сосредоточенно красит ресницы перед зеркалом, высунув кончик языка, или как по полчаса выбирает, какое платье надеть, хотя они просто собирались дойти до ближайшего супермаркета. В её движениях было столько жизни, столько естественной грации, что он чувствовал себя неуклюжим механизмом, который боится сломаться от одного её прикосновения.

Но самым сложным оказалась её тактильность.

Никита привык к боли. Привык к грубости. Его тело было обучено отвечать ударом на прикосновение или брать то, что он хотел, силой. Он не знал, что делать с лаской.

– Ты такой колючий сегодня, – прошептала Настя, когда они сидели на диване после ужина.

Она внезапно придвинулась вплотную и уткнулась носом в его шею, обнимая за талию. Никита задеревенел. Мышцы спины натянулись, как струны, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В голове сработал древний инстинкт — оттолкнуть, защитить личное пространство, показать, кто здесь главный.

– Настя, не надо, – выдавил он, чувствуя, как её мягкие волосы щекочут подбородок.

– Почему? – Она подняла на него свои огромные, чистые глаза. – Тебе неприятно?

– Мне... непривычно, – честно ответил он, медленно разжимая кулаки.

– Привыкай, – она улыбнулась и поцеловала его в кончик носа. – Ты очень милый, когда смущаешься.

«Милый». Это слово в отношении него звучало как издевательство, как оксюморон. Но Настя произносила его с такой убеждённостью, что он начинал верить.

Ночью стало ещё сложнее. В самый первый раз, когда Настя, уснув, закинула на него ногу и привычно уткнулась лицом в его плечо, Никита едва не сбросил её на пол. Он проснулся от ощущения чужого тепла, и сердце зашлось в бешеном ритме — кто-то в его зоне доступа, кто-то касается его без разрешения. Он уже занёс руку, чтобы перехватить «агрессора», но замер, услышав её тихое, мирное сопение.

Она не боялась его. Даже во сне она доверяла ему своё беззащитное тело.

Никита лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как его собственное тело предательски расслабляется под тяжестью её ноги. Это тепло было пугающим, оно просачивалось под кожу, выжигая там старые шрамы. Через неделю он поймал себя на том, что сам ищет это прикосновение. Теперь, когда они ложились спать, он первым притягивал её за колено ближе к себе, позволяя ей буквально вплетаться в его тело.

***

В штабе Меглина наступила эпоха траурного молчания, прерываемого лишь нервным стуком клавиш.

Эльдар не отрывался от мониторов. Он видел всё. Благодаря камерам, которые он так и не решился отключить, их личная жизнь превратилась для него в бесконечный фильм ужасов, где он сам был единственным зрителем.

– Посмотри на него, – прошептал Сталкер, указывая на экран, где Никита на кухне аккуратно поправлял выбившийся локон из причёски Насти, пока та что-то увлечённо рассказывала. – Он же... он же как побитый пёс, которому впервые дали кость.

Анна стояла рядом, скрестив руки на груди. Её лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Она больше не носила свой белый халат, предпочитая чёрный свитер с высоким горлом, словно пыталась спрятаться от мира.

– Это не кость, Эльдар, – голос Анны был хриплым. – Это поводок. Она надела на него невидимый поводок, и он идёт за ней, виляя хвостом.

– Но это же Зверь! – Эльдар резко развернулся к ней, его глаза лихорадочно блестели. – Он насильник, Анна! Он ломал женщин! А сейчас он ест её дурацкую пасту и позволяет ей целовать себя в щёчку? Это бред. Это какая-то программная ошибка.

– Нет, – Анна медленно подошла к монитору, всматриваясь в лицо Никиты. – Это просто другой вид безумия. Он нашёл способ легализовать свою тьму. Он думает, что если она его любит, то он прощён.

Она увидела, как на экране Настя неожиданно подпрыгнула и обняла Никиту со спины, когда он мыл тарелку. Тот на мгновение замер, а затем, вытерев руки полотенцем, развернулся и прижал её к себе. На его лице промелькнула тень улыбки — неумелой, кривой, но настоящей.

– Мелкая дрянь, – выдохнула Анна, чувствуя, как внутри всё выгорает от ненависти. – Она его укротила. Без плёток, без криков. Просто... обнимашками.

– Я этого не вынесу, – Эльдар закрыл лицо руками. – Я знаю её расписание. Знаю, когда она выходит за хлебом, когда идёт в институт. Я мог бы остановить это. Один звонок её матери, одно анонимное письмо с видео их «развлечений»...

– И что это даст? – Анна горько усмехнулась. – Она уже отравлена им. Ты видел её глаза? Она не жертва, Эльдар. Она — соучастница своего собственного падения.

– Меглин знает? – спросил Сталкер, не поднимая головы.

– Меглин видит больше, чем мы оба вместе взятые. Но он молчит. Ему выгоден ручной Зверь. Проблема в том, что когда поводок порвётся — а он порвётся, я об этом позабочусь — Никита разнесёт всё вокруг. И первую, кого он сожрёт, будет его «правильная» девочка.

***

Вечер в квартире Никиты выдался тихим. Дождь барабанил по стеклу, создавая иллюзию безопасности. Настя сидела на ковре, обложившись учебниками, а Никита чистил свой табельный пистолет, расположившись в кресле напротив.

– Никит, – позвала она, не отрываясь от конспектов.

– М-м?

– А ты когда-нибудь думал о том, чтобы... ну, уйти из отряда? Жить как все. Найти обычную работу.

Никита замер, откладывая затвор. Он посмотрел на неё — маленькую, хрупкую, окружённую бумагами.

– Я не «как все», Настя. Ты это знаешь. Моя обычная работа закончится в первый же день, когда кто-нибудь посмотрит на меня не так, и я переломаю ему хребет.

– Ты не переломаешь, – она уверенно вскинула голову. – Ты стал другим. Я же вижу. Ты даже на меня больше не рычишь, когда я твои сигареты прячу.

– Это другое, – отрезал он, но в голосе не было злости.

Настя поднялась, подошла к нему и бесцеремонно уселась на его колени, обхватывая за шею. Пистолет на столе был забыт.

– Ты просто боишься быть счастливым, – прошептала она, целуя его в подбородок. – Тебе кажется, что ты должен страдать за то, что было раньше. Но ты уже заплатил. Меглин — это твоя чистилище. А я... я твой дом.

Никита закрыл глаза, вдыхая запах её волос. На мгновение ему действительно показалось, что это возможно. Что стены этой квартиры — не крепость, а просто стены дома. Что кровь на его руках можно смыть её любовью.

– Ты слишком тактильная, Вишневская, – проворчал он, но его руки сами собой легли ей на талию, притягивая ближе.

– А ты гиперчувствительный, Зверь, – парировала она, закидывая ногу на его бедро и устраиваясь поудобнее. – Смирись. Тебе от меня не сбежать.

– Я и не бегу, – тихо ответил он, утыкаясь носом в её макушку.

В этот момент в штабе Эльдар с силой ударил кулаком по столу, разбивая экран одного из мониторов. Осколки посыпались на клавиатуру, но на соседнем дисплее изображение продолжалось.

Никита сидел в кресле, прижимая к себе девушку, которая должна была принадлежать Эльдару. Девушку, которая должна была ненавидеть Никиту.

– Она его укротила, – повторил Эльдар, и в его голосе послышались рыдания. – Она сделала из него человека.

– На время, Эльдар, – Анна подошла к нему и положила руку на плечо, её пальцы впились в ткань его худи. – Только на время. Звери не становятся людьми. Они просто засыпают. И наш долг — разбудить его так, чтобы он проснулся в ярости.

Она посмотрела на оставшийся экран. Настя что-то шептала Никите на ухо, и тот впервые за всё время открыто, широко улыбнулся.

– Смотри на эту улыбку, Сталкер, – Анна сощурилась. – Запомни её. Потому что скоро на этом лице не останется ничего, кроме крови. Нашей или её — мне уже всё равно.

В квартире Никиты Настя уснула прямо у него на руках. Он сидел неподвижно, боясь потревожить её сон. Впервые в жизни ему было не страшно завтрашнего дня. Он привык к её теплу, к её запаху, к её бесконечным объятиям. Он привык быть нужным не как карательный инструмент, а как мужчина.

Он не знал, что за каждым его вздохом следят две пары полных ненависти глаз. Он не знал, что Меглин уже готовит новое задание, которое выбьет почву у него из-под ног.

Он просто сидел в темноте, обнимая свою «правильную» девочку, и чувствовал, как в его израненной душе наступает долгожданная, звенящая тишина. Тишина, которую он готов был защищать ценой всего мира.