Молодой закон
Шрамы на сердце и стали
Прошло полгода с того дня, как Эмилия сменила полицейский жетон на обручальное кольцо. Это решение далось ей нелегко, но в мире Эдуарда Тейлора не было места компромиссам с законом. Одному из них нужно было уйти в тень, и Эмилия, уставшая от бесконечной борьбы с ветряными мельницами в прогнившем департаменте, выбрала семью. Она стала тихим центром его бушующего океана: помогала Эдуарду с аналитикой, превращая его бизнес в легальную империю, и, что важнее всего, стала настоящей матерью для Мили.
Утро того дня было обманчиво спокойным. Солнце заливало террасу особняка, а воздух пах свежескошенной травой и оладьями.
– Мама, мы пойдем сегодня за тем самым мороженым? – Мили, одетая в легкий сарафан, нетерпеливо дергала Эмилию за край домашнего платья. – Папа разрешил, если ты будешь со мной!
Эмилия улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь волос девочки. Называть её «мамой» Мили начала спонтанно, и с тех пор это слово стало самым ценным звуком в доме.
– Конечно, солнышко. Только наденем панамки, сегодня очень жарко.
Эдуард, наблюдавший за ними из дверного проема, чувствовал странное умиротворение. Он знал, что Мили под защитой. Эмилия, хоть и оставила службу, не растеряла навыков. Она была внимательнее любого телохранителя, потому что её вела любовь, а не зарплата.
– Будьте осторожны, – Эдуард подошел и коротко поцеловал жену в висок. – Вильям будет неподалеку, но не мозолить глаза, как вы просили.
– Мы просто погуляем в парке, Эдуард, – рассмеялась Эмилия. – Не будь таким параноиком.
Если бы он только знал, что это был последний раз, когда он видел её улыбку в тот день.
Через два часа его мир рухнул. Звонок от Вильяма заставил Эдуарда замереть посреди важного совещания. Голос правой руки дрожал так, будто он сам был при смерти.
– Босс... Парк... Реанимация... Эмилия...
Эдуард не помнил, как долетел до полицейского участка. Его сердце колотилось где-то в горле, выжигая кислород. Ему не нужно было спрашивать дорогу — он шел на звук надрывного, захлебывающегося плача, который доносился из кабинета инспектора.
Мили сидела на большом кожаном диване, сжавшись в комок. Её платье было испачкано землей и... кровью. Чужой кровью. Увидев отца, она бросилась к нему, вцепившись в его пиджак с такой силой, что побелели костяшки.
– Папа! Папа, там был плохой дядя! – кричала она, содрогаясь всем телом. – Он схватил меня... он приставил нож вот сюда!
Она показала на свою шею, и Эдуард почувствовал, как внутри него просыпается зверь, готовый рвать всё живое.
– Тише, маленькая, тише... – он прижал её к себе, гладя по голове. – Расскажи мне, что сделала мама.
– Она... она была как молния, – всхлипнула Мили, вытирая слезы кулачками. – Она крикнула мне «беги», а потом ударила его. Она выбила нож, но он... он начал бить её другим ножом. Много раз. Мама упала, но она всё равно держала его за ноги, чтобы он не догнал меня. Папа, там было столько крови... Эми не просыпалась, когда приехали врачи!
Эдуард закрыл глаза, пытаясь сдержать стон. Три ножевых ранения. Плечо, рука, живот. Она закрыла собой его дочь, превратив свое тело в живой щит.
В этот момент его телефон завибрировал. Сообщение пришло с неизвестного номера.
«Это должна была быть твоя дочь, а еще лучше, если бы это был ты, мразь. Из-за тебя бедная девочка страдает уже в который раз. Это только начало, Тейлор».
Эдуард раздавил экран телефона в ладони, не чувствуя боли от врезавшихся в кожу осколков стекла. Он знал, чьих это рук дело. Остатки «Синдиката», те, кто выжил и затаился, решили ударить в самое больное место.
Следующие дни превратились в серый туман. Больничные коридоры, запах антисептиков и бесконечные разговоры с родителями Эмилии, которые сидели в коридоре, постаревшие на десять лет. Мать Эмилии не переставала плакать, а отец лишь молча сжимал кулаки, глядя на Эдуарда с немым упреком. Он принес в их жизнь опасность, которую они не заслуживали.
Эмилия пришла в себя на четвертые сутки. Она была бледной, почти прозрачной, а её правая рука была наглухо зафиксирована в сложной конструкции из бинтов и шин. Врачи сказали прямо: нерв поврежден, рука может остаться неподвижной навсегда.
Когда Эдуард впервые зашел в палату, она попыталась улыбнуться, но губы лишь болезненно дрогнули.
– Мили... – это было первое, что она прошептала.
– Она в порядке, любимая. Она дома, с ней Вильям и няни, – Эдуард опустился на край кровати, осторожно беря её здоровую руку. – Ты спасла её. Снова.
– Я бы... – она закашлялась, и лицо исказилось от боли в области живота. – Я бы не смогла иначе.
После выписки жизнь в особняке изменилась. Эмилия была тенью прежней себя. Она едва передвигалась, её колени подкашивались от слабости, и Эдуарду приходилось буквально носить её на руках из комнаты в комнату. Но самым страшным было другое — Мили.
Девочка, которая раньше не отходила от Эмилии ни на шаг, теперь боялась даже заглянуть в её комнату. Она замирала в дверях, глядя на бинты и бледность мачехи, и убегала, прячась в своей игровой. Она считала себя виноватой в том, что «мама сломалась».
Вечером, когда дом погрузился в сумерки, Эдуард сидел в кабинете, изучая отчеты службы безопасности. Вдруг он услышал быстрый топот маленьких ножек, а затем — громкий, душераздирающий плач, доносящийся из спальни Эмилии.
Он вскочил и бросился туда.
Дверь была приоткрыта. Мили стояла посреди комнаты, закрыв лицо руками, и её плечи сотрясались от рыданий.
– Прости меня! Прости, мамочка! – кричала девочка. – Это из-за меня тебе больно! Это я захотела мороженое! Если бы не я, плохой дядя не сделал бы тебе дырочки! Пожалуйста, не умирай, не уходи как моя первая мама!
Эдуард замер на пороге, чувствуя, как сжимается горло. Он увидел Эмилию. Она сидела на ковре — видимо, пыталась дойти до кресла, но силы оставили её, и она просто сползла вниз. Несмотря на адскую боль, которую должно было причинять каждое движение, она тянулась к Мили своей здоровой рукой.
– Иди сюда, – тихо позвала Эмилия. – Мили, маленькая моя, иди к маме.
Девочка, спотыкаясь, бросилась в её объятия. Эмилия прижала её к себе, уткнувшись носом в детскую макушку. Она гладила Мили по голове, шепча слова, которые заставили Эдуарда остановиться и просто слушать.
– Ты ни в чем не виновата, милая... Слышишь? Ни в чем. Было бы гораздо хуже, если бы пострадала ты. Я бы никогда не смогла простить себя и жить с мыслью, что не смогла спасти тебя.
Мили всхлипнула, уткнувшись в плечо Эмилии.
– Но у тебя рука не двигается... и тебе больно ходить...
– Это просто царапины, – Эмилия чуть отстранилась и посмотрела девочке прямо в глаза. – Послушай меня внимательно. Я люблю твоего папу. И я люблю тебя больше жизни. Я рада, что всё случилось именно так. Ты — мое главное сокровище, Мили Тейлор. И я обещаю тебе: я никогда и никому не позволю сделать тебе больно. Пока я дышу, ты в безопасности.
– Правда? – Мили вытерла нос рукавом.
– Правда. А рука... рука заживет. Мы будем вместе учиться рисовать левой рукой, хочешь? Это будет наш секретный навык супергероев.
Мили наконец слабо улыбнулась и крепче обняла Эмилию.
Эдуард медленно вошел в комнату. Он опустился на ковер рядом с ними, обнимая обеих. Его огромные ладони накрыли их хрупкие спины, создавая кольцо защиты, которое больше никто не сможет прорвать.
– Я нашел его, Эмилия, – негромко произнес он, глядя жене в глаза. В этом взгляде было обещание, которое не требовало слов. Тот, кто посмел напасть на них, уже не увидит завтрашнего рассвета.
Эмилия лишь слегка кивнула. Она знала, кто её муж, и на этот раз у неё не было желания взывать к закону. Закон был здесь, в этой комнате, в этой боли и в этой безграничной любви.
– Мы справимся, – сказала она, опираясь на плечо Эдуарда. – Мы — Тейлоры. А Тейлоры никогда не сдаются.
Мили уснула прямо там, на ковре, между отцом и матерью, чувствуя себя наконец-то защищенной. Эдуард осторожно перенес дочь в её кровать, а затем вернулся за Эмилией.
Он поднял её на руки, стараясь не потревожить раны.
– Тебе не стоило садиться на пол, – проворчал он, но в его голосе была лишь бесконечная нежность.
– Мне стоило обнять свою дочь, Эдуард, – ответила она, прижимаясь к его груди. – Это лучшее лекарство.
Он уложил её в постель и сел рядом, не отпуская её руку.
– Я не допущу этого снова, Эмилия. Я выжгу этот город до основания, если понадобится, чтобы вы могли просто гулять в парке.
– Не надо выжигать город, – она закрыла глаза, засыпая. – Просто будь рядом. Твое присутствие — это всё, что нам нужно.
Эдуард сидел в темноте, слушая ровное дыхание своей жены. Он знал, что впереди долгий путь реабилитации, что враги всё еще рыщут в тенях, и что шрамы останутся навсегда. Но глядя на Эмилию, он понимал: её сила не в жетоне и не в оружии. Её сила в том, что она сделала его, холодного мафиози, способным на сострадание, а его дочь — счастливой.
И за это он готов был отдать не только этот город, но и весь мир.
В ту ночь в особняке Тейлоров впервые за долгое время не было страха. Был только покой, купленный дорогой ценой, и осознание того, что их семья — это не просто фамилия. Это крепость, которую не разрушить ни ножами, ни ядом, ни прошлым.
Эдуард поцеловал неподвижные пальцы Эмилии, обещая самому себе, что однажды они снова будут держать кисть или руль автомобиля. А пока он будет её правой рукой. Её силой. Её местью.
Потому что услуга за услугу давно превратилась в нечто большее — в жизнь за жизнь. И эта жизнь была прекрасна, несмотря ни на что.