Молодой закон
Осколки несбывшейся мечты
Особняк Тейлоров, казалось, дышал вместе со своими обитателями. Когда Эмилия поправилась, дом наполнился светом. Врачи называли это медицинским чудом — меньше одного процента на восстановление подвижности руки, но Эмилия всегда умела обманывать статистику. Сначала дрогнул кончик указательного пальца, затем она смогла сжать ладонь Эдуарда, а спустя месяц уже уверенно держала чашку кофе. Она снова ходила сама, её походка обрела прежнюю легкость, и только тонкие, едва заметные шрамы на животе и плече напоминали о пережитом кошмаре.
Мили расцвела. Детская комната снова оглашалась смехом, они часами играли в прятки, рисовали и пекли печенье под присмотром ворчащих, но довольных поваров. Эдуард, глядя на них, чувствовал, что его жизнь наконец-то обрела идеальный баланс. Единственным напоминанием о его паранойе была охрана: теперь, куда бы ни направлялись его девочки, за ними следовал кортеж из двух бронированных внедорожников. Вильям лично отбирал людей, готовых умереть за госпожу Тейлор.
Их первая общая ночь была неизбежной и долгожданной. В ней не было мафиозной власти или полицейской строгости — только двое людей, нашедших друг друга в эпицентре хаоса. А когда спустя несколько недель тест показал две полоски, Эдуард впервые в жизни почувствовал, что небо действительно существует. Он носил её на руках, запрещал поднимать даже Мили и планировал расширение детского крыла.
Всё рухнуло в один серый вторник.
Боль пришла внезапно, резкая и беспощадная. Эмилия не успела даже позвать на помощь, просто осела на пол в гостиной. Снова больница, снова запах хлорки, но на этот раз не было надежды на чудо.
– Мне очень жаль, мистер Тейлор, – сказал врач, отводя глаза. – Организм не выдержал. Травмы от ножевых ранений, общая интоксикация в прошлом... Матка слишком повреждена рубцовой тканью.
Эдуард стоял в коридоре, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках лопалась.
– Что это значит? – его голос был тихим, предвещающим бурю.
– Мы сделали всё возможное, но... Эмилия больше не сможет иметь детей. Никогда.
Мир вокруг Эдуарда не просто пошатнулся, он разлетелся на тысячи острых осколков. Но он знал, что его боль — ничто по сравнению с тем, что сейчас чувствует женщина за дверью палаты.
Первые недели дома были похожи на затянувшийся траур. Днем Эмилия была безупречна. Она выходила к завтраку, заплетала Мили косы, слушала, как девочка рассказывает о своих успехах в школе, и даже улыбалась. Эта улыбка была её главной маской, её броней. Она не хотела, чтобы Мили снова видела её «сломанной».
– Мамочка, смотри, я нарисовала нас всех! – Мили протянула лист бумаги, где были изображены трое: высокий мужчина, девушка и маленькая девочка.
– Чудесно, родная, – Эмилия поцеловала её в макушку, и голос её ни разу не дрогнул. – Повесим это на холодильник?
Но когда наступала ночь и Мили засыпала, маска осыпалась пеплом. Эмилия уходила в их спальню, забивалась в угол огромной кровати и рыдала. Это были не просто слезы — это был вой раненого зверя, потерявшего самое дорогое.
– Эмилия, посмотри на меня, – Эдуард садился рядом, обнимая её со спины, пытаясь забрать хотя бы часть этой боли себе.
– Это второй раз, Эдуард... – всхлипывала она, утыкаясь ему в плечо. – Сначала тот ублюдок Стивенс, теперь эти фанатики... Почему Бог забирает моих детей? Что я сделала не так?
– Ты ни в чем не виновата, слышишь? – он прижимал её к себе, чувствуя, как его собственная рубашка намокает от её слез. – У нас есть Мили. У нас есть мы.
– Но я хотела подарить тебе сына... или дочь... – её голос переходил в шепот. – Я пустая, Эдуард. Я просто пустая оболочка.
Тьма внутри неё оказалась глубже, чем он предполагал. Первый раз это случилось через месяц после выписки. Вильям нашел её в ванной с флаконом снотворного. Она не успела открыть его, просто сидела на холодном кафеле и смотрела в одну точку. Второй раз был страшнее — Эдуард застал её на балконе третьего этажа, когда она уже перенесла одну ногу через перила.
После этого он перестал уходить на работу. Кабинет Тейлора переехал в малую гостиную рядом со спальней. Он не отходил от неё ни на шаг, контролируя каждый прием пищи, каждое лекарство. Он нанял лучшего психолога, женщину, которая работала с жертвами тяжелых травм, но Эмилия лишь молчала на сеансах.
– Она не хочет жить, Эдуард, – сказала психолог после очередного визита. – Она чувствует себя дефектной. Для неё материнство было способом исцелить старую рану, а теперь эта рана превратилась в гангрену. Вам нужно вытащить её из этого состояния, иначе...
Эдуард зашел в спальню. Шторы были плотно задернуты, в комнате царил полумрак. Эмилия лежала на кровати, глядя в потолок. За последние два месяца она похудела так сильно, что её ключицы казались острыми лезвиями.
– Эми, – он сел рядом и взял её за руку. Она была холодной, как лед.
– Уходи, Эдуард, – тихо произнесла она. – Тебе не нужна такая жена. Ты заслуживаешь ту, которая сможет дать продолжение твоему роду.
– Замолчи, – жестко оборвал её он. – Мне не нужен «род». Мне нужна ты. Ты думаешь, я полюбил тебя за способность рожать? Я полюбил тебя за то, что ты прыгнула под кирпичи ради моей дочери. За то, что ты пила яд, чтобы она жила. За твой дурацкий упрямый характер и за то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.
Эмилия медленно повернула голову. В её глазах, когда-то полных жизни, сейчас была только бесконечная усталость.
– Я больше не та девушка, Эдуард. Та девушка умерла на операционном столе.
– Нет, она здесь, – он приложил её ладонь к своей груди. – И она нужна Мили. Ты знаешь, что девочка перестала смеяться? Она чувствует твою пустоту, Эмилия. Она боится, что ты уйдешь, как ушла её родная мать. Ты хочешь бросить её во второй раз?
Эмилия вздрогнула, и в её глазах впервые за долгое время блеснули живые слезы.
– Это нечестно... – прошептала она. – Использовать Мили против меня — это подло.
– В любви и войне нет честных правил, ты сама меня этому учила, – Эдуард наклонился и поцеловал её в лоб. – Я не отпущу тебя. Даже если мне придется приковать тебя к себе наручниками.
В дверь тихо постучали. Это была Мили. Она вошла, прижимая к груди своего любимого медвежонка, и остановилась у края кровати.
– Мама? Ты всё еще болеешь? – спросила девочка, и её голос дрожал от сдерживаемых слез.
Эмилия сделала над собой усилие и приподнялась на локтях.
– Иди ко мне, котенок, – она протянула руку.
Мили мгновенно забралась на кровать и зарылась лицом в изгиб шеи Эмилии.
– Пожалуйста, не плачь больше ночью, – прошептала девочка. – Я слышу через стенку. Я буду очень хорошей, я буду сама убирать игрушки, только не грусти.
Эмилия закрыла глаза, и слезы хлынули по её щекам, но на этот раз это были другие слезы. Это было начало очищения. Она обняла Мили здоровой рукой, крепко прижимая к себе.
– Прости меня, маленькая... Прости свою глупую маму.
Эдуард смотрел на них, и в его груди, там, где раньше был лишь холодный расчет, разливалось тепло. Он понял, что они справятся. Это будет долго, это будет мучительно, но они выкарабкаются.
Спустя еще месяц Эмилия начала выходить в сад. Сначала на пять минут, потом на час. Она всё еще работала с психологом, но теперь она хотя бы начала говорить. Эдуард по-прежнему был рядом, он перестроил свой график так, чтобы проводить с ней максимум времени. Они много гуляли по территории особняка, охрана следовала за ними тенями, но теперь это не раздражало Эмилию — это давало ей чувство безопасности.
Однажды вечером, когда Мили уже спала, они сидели на террасе. Эдуард курил, глядя на звезды, а Эмилия куталась в его теплый пиджак.
– Знаешь, – тихо начала она, – я сегодня видела сон. Тот самый, про больницу. Но в этот раз там была не пустота. Там была Мили, и она вела меня за руку к свету.
Эдуард отложил сигарету и притянул её к себе.
– Она — твой якорь, Эми. И мой тоже.
– Я всё еще чувствую боль, Эдуард, – она подняла на него глаза. – Она никуда не ушла. Она просто стала тише. Врачи сказали... ну, ты знаешь. Этого никогда не случится.
– Мы можем усыновить ребенка, если ты захочешь, – просто сказал он. – Позже. Когда ты будешь готова. В мире так много детей, которым нужна такая мать, как ты.
Эмилия замерла. Она никогда не думала об этом в таком ключе.
– Ты... ты действительно готов принять чужого ребенка? Ты, глава клана Тейлор?
– Для меня не существует «чужих» детей, Эмилия. Есть только те, кого мы любим. Мили для тебя не чужая, верно? Так и любой другой ребенок станет частью нас, если мы так решим.
Эмилия прижалась к его плечу, вдыхая запах табака и кожи. Впервые за долгое время она почувствовала, что будущее не выглядит как черная дыра. Оно было туманным, неопределенным, но в нем был смысл.
– Спасибо, – прошептала она. – За то, что не дал мне уйти.
– У тебя не было шансов, офицер Нотт, – Эдуард усмехнулся, целуя её в макушку. – Я мафиози. Мы всегда удерживаем то, что считаем своим.
Прошло еще время. Шрамы на теле Эмилии побледнели, а шрамы на душе начали затягиваться тонкой кожей новой реальности. Она больше не плакала по ночам. Вместо этого она начала изучать документы компании Эдуарда, помогая ему с легализацией активов. Её острый ум требовал работы, и это стало для неё лучшей терапией.
Мили снова смеялась. Она видела, что мама вернулась, пусть и стала чуть тише и серьезнее. Девочка чувствовала силу, исходящую от родителей, и это давало ей опору.
Однажды утром Эдуард застал Эмилию в детской. Она сидела на полу, собирая сложный конструктор вместе с Мили, и в её волосах запутался солнечный луч. Она обернулась на звук его шагов, и в её глазах он увидел то, чего так долго ждал — искру жизни.
– Папа! – закричала Мили. – Смотри, какой замок мы построили!
– Впечатляет, – Эдуард подошел и присел рядом.
Эмилия потянулась к нему и коротко поцеловала в щеку.
– Мы решили, что замку нужен сад, – сказала она, и в её голосе прозвучала прежняя уверенность. – Завтра поедем в оранжерею за настоящими цветами. Ты с нами?
– Я всегда с вами, – ответил он, накрывая их руки своими.
В этот момент он понял: они победили. Не врагов, не обстоятельства, а саму смерть. У них не будет общих биологических детей, но у них было нечто большее — единство, выкованное в огне потерь.
Жизнь в особняке Тейлоров продолжалась. Охрана по-прежнему стояла на постах, Вильям по-прежнему приносил отчеты о конкурентах, но внутри этих стен царил мир. Эмилия Тейлор нашла свое искупление не в том, чтобы дать новую жизнь, а в том, чтобы сохранить и украсить ту, что уже была доверена ей судьбой.
И когда вечером они втроем сидели у камина, Эдуард смотрел на свою жену и понимал: эта женщина — самое сильное и прекрасное, что когда-либо случалось с его родом. Она была его законом, его милосердием и его единственной истиной. И никакая тьма больше не могла этого изменить.