← Назад к обзору

Мой шут

Шепот в тени лабиринта

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая башни замка в кроваво-рыжий цвет, но в тронном зале по-прежнему было душно от избытка фальши и парчи. Принцесса Мака Албарн сидела на своем возвышении, чувствуя, как корсет врезается в ребра, а терпение истончается с каждой секундой.

Перед троном распинался барон Штейнхаус — человек, чье самомнение могло бы соперничать по объему с его необъятным животом. Но главной достопримечательностью барона были его усы: серые, пышные, закрученные в невероятные спирали, они подергивались в такт его напыщенной речи о налогах на шерсть и превосходстве его пастбищ.

– И таким образом, Ваше Величество, – барон отвесил грузный поклон королю Спириту, – мои овцы являются залогом процветания не только моих земель, но и всего королевства!

– Потрясающе, барон! Просто шерстяной триумф! – Спирит, как обычно, был в восторге от любого, кто говорил долго и громко.

В этот момент из-за колонны выпорхнул Соул. Сегодня он вел себя особенно эксцентрично. Он прошелся на руках вокруг барона, его бубенцы на колпаке неистово звенели, создавая какофонию, от которой у Маки заложило уши.

– Овцы? – Соул вскочил на ноги и замер рядом с бароном, приложив руку к глазам, будто высматривая что-то вдалеке. – Ваша милость, а я-то думал, откуда этот чудесный аромат свежего навоза в зале! Я уж грешным делом решил, что это ваши новые духи «Луговая свежесть».

Барон поперхнулся воздухом, его усы возмущенно взлетели вверх.

– Как ты смеешь, дурак!

– Ну-ну, не кипятитесь, – Соул лениво ухмыльнулся, обнажив свои острые зубы. – А то ваши усы раскрутятся и захлестнут нас всех, как морские змеи. Кстати, – он внезапно оказался совсем близко к барону, рассматривая его лицо с притворным ужасом, – вы знали, что левый ус у вас на три миллиметра короче правого? Это же катастрофа! Нарушение симметрии ведет к политической нестабильности!

Пока барон в панике бросился искать отражение в полированных щитах стражи, а король Спирит зашелся в хохоте, Соул, словно невзначай, опустился на ступеньку рядом с креслом Маки. Он сделал вид, что поправляет свой пестрый башмак, тяжело дыша после акробатических трюков.

Мака, не меняя холодного и придирчивого выражения лица, едва заметно потянулась рукой к подолу своего платья. В складках ткани была спрятана крошечная, сложенная вчетверо записка. Одним точным, почти незаметным движением она скользнула рукой к его бедру и впихнула клочок бумаги в глубокий карман его красно-черного трико.

Соул даже не вздрогнул. Он лишь на мгновение замер, и его красные глаза встретились с ее серо-зелеными. В этом коротком контакте было больше электричества, чем во всей грозе. Он тут же вскочил, сделал кувырок и снова принялся дразнить барона.

– Отец, – Мака поднялась, прерывая очередной поток красноречия гостя. – У меня разболелась голова от этого... избытка государственных мудростей. Я бы хотела откланяться и провести остаток дня в своем саду.

– Конечно, Мака, конечно! – Спирит махнул рукой, даже не глядя на дочь. – Иди, отдохни. Барон, продолжайте! Вы говорили что-то о качестве стрижки...

Мака вышла из зала с прямой спиной, чувствуя на себе насмешливый взгляд красных глаз.

Королевский сад принцессы был ее единственным убежищем. Сюда не пускали никого, кроме личной служанки, которая приносила чай и тут же уходила. Высокие стены из подстриженного граба и запутанные лабиринты живой изгороди создавали зоны абсолютной тишины. Здесь не было лишних ушей. Никто без особого приглашения не смел переступать границу этой зеленой крепости.

Она сидела в беседке, увитой диким виноградом. Перед ней стоял изящный фарфоровый чайник, от которого поднимался пар, пахнущий жасмином. Но Мака не прикоснулась к чашке. Она мерила шагами небольшое пространство, теребя кружевной платок.

– Ты слишком долго идешь, Соул, – прошептала она, вглядываясь в зеленую стену кустов.

– Терпение, принцесса. Не так-то просто ускользнуть от барона, когда он пытается заставить тебя съесть тарелку овечьего сыра в знак перемирия.

Голос раздался совсем рядом. Мака не успела обернуться, как ее за руку потянули в сторону, в густую тень за высокую стену кустарника, где солнечные лучи едва пробивались сквозь листву.

Ее прижали к стволу старого дерева, скрытого за изгородью. Соул стоял вплотную, его лицо было в считанных сантиметрах от ее лица. Он уже снял свой дурацкий колпак, и его белоснежные волосы торчали во все стороны, свободные от бубенцов.

– Записка прямо в тронном зале? – он ухмыльнулся, и его взгляд стал темным и глубоким. – Это было очень рискованно, Мака. Ты становишься дерзкой. Это совсем не «круто» для леди, но мне нравится.

– Я просто не могла больше слушать этот бред, – выдохнула она, чувствуя, как сердце колотится о ребра. – И мне нужно было тебя увидеть. Без масок.

– Ну, вот он я, – Соул положил руки на дерево по обе стороны от ее головы, отрезая пути к отступлению. – Весь твой. Хотя в этом наряде я выгляжу не очень-то представительно для свидания в саду.

– Мне плевать на наряд, – Мака подалась вперед, вцепляясь пальцами в его плечи.

Когда их губы встретились, мир вокруг перестал существовать. Это не был нежный поцелуй, подобающий принцессе и ее подданному. Это был порыв, накопленный за часы притворства, за дни, проведенные под прицелом сотен глаз. Мака целовала его с жадностью, которую скрывала за своей придирчивостью, а Соул отвечал ей с той хищной страстью, которая всегда жила в его красных глазах.

Он прижал ее сильнее, его руки скользнули по ее талии, ощупывая слои дорогой ткани. Его пальцы запутались в лентах, поддерживающих тяжелую юбку.

– Знаешь, – пробормотал он, прервавшись на секунду, чтобы глотнуть воздуха, – эти твои платья — настоящее преступление против человечества.

– О чем ты? – Мака тяжело дышала, ее щеки пылали.

– О том, сколько на тебе всего надето, – Соул потянул за край ее жесткого корсажа, усмехаясь своей акульей улыбкой. – Шелк, бархат, кринолин, три нижних юбки... Если я сейчас решу тебе помочь со всем этим разобраться, мы застрянем тут до следующего полнолуния.

– И что в этом плохого? – вызывающе спросила она, хотя ее голос дрожал.

– Плохо то, – он наклонился к самому ее уху, обжигая кожу дыханием, – что я просто не смогу обратно надеть на тебя столько слоев одежды, Мака. Я же шут, а не камеристка. Твой отец решит, что тебя съел тигр, а оставил только гору тряпок и очень довольного дурака рядом. Это было бы совсем не круто.

Мака тихо рассмеялась, ударив его кулаком в грудь.

– Ты невозможный пошляк, Соул Эванс!

– Я просто практичный, – он снова прижался своим лбом к ее лбу. – Ты заставляешь меня мучиться, когда сидишь на этом троне. Ты выглядишь такой недоступной, такой... правильной. А я стою там и думаю: «Интересно, если я сейчас подойду и просто унесу ее отсюда, сколько стражников мне придется покусать?»

– Наверное, всех, – улыбнулась Мака, запуская пальцы в его жесткие белые волосы. – Но я бы не сопротивлялась. Я бы даже помогла тебе их бить.

Соул стал серьезным. Он осторожно коснулся пальцами ее лица, очерчивая линию челюсти. Его взгляд, обычно ленивый, сейчас был полон такой пронзительной нежности, что у Маки перехватило дыхание.

– Мака, ты же понимаешь, что это безумие? Твой отец уже ищет тебе мужа. Барон был лишь очередным шутом в дорогом костюме, но скоро приедут настоящие претенденты.

– Пусть приезжают, – в ее глазах вспыхнул тот самый упрямый огонек, который он так любил. – Я — Мака Албарн. Я не товар, который можно выгодно обменять на торговый путь или стадо овец. Если они хотят принцессу, они получат ледяную статую. А настоящая я... здесь. С тобой.

Соул смотрел на нее долго и внимательно, словно пытался запомнить каждую черточку ее лица в этом полумраке сада.

– Ты слишком хороша для этого места, – тихо сказал он. – И для меня тоже. Но я чертовски эгоистичен, чтобы тебя отпустить.

– Опять ты за свое? – Мака нахмурилась, ее вспыльчивость мгновенно дала о себе знать. – Перестань решать за меня, Соул. Ты единственный, кто видит во мне человека, а не титул. Ты единственный, кто заставляет меня чувствовать себя живой.

Соул вздохнул, и его ухмылка вернулась — на этот раз более мягкая и искренняя.

– Ладно, ладно. Не заводись, а то у тебя глаза становятся совсем болотными. Очень пугающе.

– Соул!

– Тише, тише, – он снова притянул ее к себе, заглушая ее возмущение поцелуем.

В саду было тихо, лишь где-то вдалеке слышался плеск фонтана. Они стояли в своем убежище, скрытые от всего мира живыми стенами. Для всех остальных она была принцессой, символом власти, а он — никчемным паяцем, чья задача — развлекать толпу.

Но здесь, под сенью старого дерева, все было иначе.

– Тебе пора возвращаться, – прошептал Соул через некоторое время, нехотя отстраняясь. – Твой чай уже, должно быть, ледяной, а служанка скоро придет проверить, не уснула ли ты прямо в беседке.

Мака вздохнула, поправляя смятый бархат платья. Ей не хотелось уходить. Ей хотелось сорвать эти тяжелые одежды, бросить трон и сбежать вместе с этим парнем, который пах ветром, опасностью и чем-то неуловимо родным.

– Завтра будет бал в честь отъезда барона, – сказала она, глядя ему в глаза. – Будет много танцев.

– О, я обязательно буду там, – Соул поднял с земли свой колпак и издевательски поклонился. – Буду путаться под ногами у кавалеров и наступать на шлейфы дам. Это будет по-настоящему крутое шоу.

– Попробуй только наступить на мой, – пригрозила Мака, но в ее глазах плясали смешинки.

– Твой шлейф я буду оберегать как величайшую святыню, принцесса, – он подмигнул ей, надевая колпак. Бубенцы издали тихий, приглушенный звук. – Иди. И не забудь сделать свое фирменное «я-всех-вас-презираю» лицо, когда выйдешь из сада. Иначе заподозрят неладное.

Мака усмехнулась, выходя из тени деревьев к своему столику. Она взяла чашку с холодным чаем и сделала глоток, чувствуя, как на губах все еще горит вкус его поцелуев.

Соул исчез так же быстро и бесшумно, как и появился. Лишь легкое колыхание веток выдавало его присутствие минуту назад.

Мака выпрямила спину, ее лицо мгновенно приняло выражение спокойной, чуть надменной сосредоточенности. Она была готова вернуться в свою золотую клетку. Потому что теперь она точно знала: у нее есть секрет, который стоит любого королевства. И этот секрет носит красно-черное трико и смеется в лицо самой судьбе.