← Назад к обзору

мой тебе подарок

Искусство жестокости

***

Медпункт пах спиртом, стерильностью и затаенным страхом Сокджина. Этот запах был чужеродным, неправильным. Джин должен был пахнуть персиками, дорогим парфюмом и самодовольством, а не болью и унижением. Тэхён сидел на корточках перед ним, методично стирая с его идеального лица следы чужой грязи, и чувствовал, как внутри него что-то холодное и твердое, что он принимал за смерть, начинает плавиться, превращаясь в раскаленную добела лаву.

Он не просто хотел убить Пак Сонхуна. Убийство было бы милосердием. Он хотел демонтировать его. Разобрать на запчасти, как сломанный механизм, и посмотреть, что останется от его самодовольной альфьей души, когда от тела останется лишь дрожащий, скулящий комок боли.

Когда лицо Сокджина снова стало чистым, хоть и бледным, и заплаканным, Тэхён взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя.

– Ты ничего не упустил? – его голос был тихим и ровным, как поверхность замерзшего озера, под которым бушевала буря.

Сокджин всхлипнул, но кивнул.

– Нет… Он был один в кабинке. Но его дружки, Ли Минсу и Чхве Джихун, они стояли снаружи… они смеялись…

– Хорошо, – так же ровно сказал Тэхён, поднимаясь на ноги.

В этот момент в кармане его пиджака завибрировал телефон. Он достал его. Сообщение от Намджуна. Короткое, как выстрел.

*«Спортзал. Все трое здесь».*

Тэхён убрал телефон. Он посмотрел на Сокджина, который сидел на кушетке, маленький, сжавшийся, похожий на подстреленного райского птенца с перебитыми крыльями.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Сиди здесь. Закрой дверь. Никому не открывай.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда тонкие, холодные пальцы вцепились в рукав его пиджака.

– Нет.

Тэхён обернулся. Сокджин смотрел на него снизу вверх, и в его огромных, все еще влажных глазах больше не было страха. Там было что-то другое. Темное, голодное, решительное.

– Я иду с тобой, – сказал он. Голос его дрожал, но не от страха, а от предвкушения.

– Джин, это не кино, – жестко ответил Тэхён. – Тебе не нужно этого видеть.

– Нужно, – настойчиво повторил Сокджин, поднимаясь на ноги. Он все еще держался за его рукав, как за спасательный круг. – Я хочу видеть. Я хочу видеть, как ты выполнишь свое обещание. Я хочу видеть, как они будут платить. Пожалуйста, Тэ-Тэ… не оставляй меня здесь.

Он произнес это «Тэ-Тэ» так отчаянно и умоляюще, что у Тэхёна что-то оборвалось внутри. Он смотрел в эти глаза, в которых отражалась его собственная тьма, и понял, что не может отказать. Он не мог. Потому что этот омега просил не защиты. Он просил возмездия. И он просил Тэхёна стать его личным, персональным палачом. А от такой роли Тэхён отказаться не мог. Это было все равно что отказаться дышать.

Он видел бездну, которая разверзлась перед ними. Он знал, что если возьмет его с собой, то пути назад уже не будет. Он не просто покарает виновных. Он покажет Сокджину самую уродливую, самую страшную часть себя. И он знал, с пугающей ясностью знал, что Джину это понравится. И это было самое страшное.

– Хорошо, – выдохнул он. – Но если станет плохо, ты уйдешь.

– Мне не станет плохо, – с ледяной уверенностью ответил Сокджин.

Он отпустил рукав Тэхёна и вместо этого взял его за руку. Его ладонь была холодной, но хватка — крепкой, собственнической.

Они шли по пустым, гулким коридорам школы, как два заговорщика, как король и его королева, идущие на казнь. Их шаги отдавались эхом от стен, и это эхо было единственным звуком в замершем мире.

***

Спортзал встретил их запахом пота, резины и концентрированного, животного страха. Большое помещение было погружено в полумрак, свет горел лишь под самым потолком, бросая длинные, уродливые тени. В центре, под баскетбольным кольцом, на коленях стояли трое. Пак Сонхун и его дружки. Руки у них были связаны за спиной пластиковыми стяжками.

Намджун и Юнги стояли чуть поодаль, у стены, скрестив руки на груди. Они были похожи на двух молчаливых волков, охраняющих добычу.

Увидев их, Сонхун дернулся, его лицо исказилось от ужаса.

– Тэхён, это недоразумение! Я… я просто пошутил!

Тэхён проигнорировал его. Он подвел Сокджина к пустым трибунам.

– Садись, – тихо сказал он.

Сокджин, не говоря ни слова, сел на нижнюю ступень. Он закинул ногу на ногу, сложил руки на коленях и выпрямил спину. Он не выглядел как жертва. Он выглядел как римский император в Колизее, пришедший судить гладиаторов. Его взгляд был холоден и внимателен.

Тэхён медленно, не спеша, снял свой пиджак и аккуратно повесил его на перила трибуны. Закатал рукава белой рубашки до локтей. Он двигался плавно, с грацией хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

Он подошел к стоящим на коленях альфам. Остановился перед Сонхуном.

– Ты знаешь, в чем твоя ошибка, Сонхун? – спросил он тихим, почти вежливым голосом.

– Я… я не знаю… прости, Тэхён, я был не прав, я…

– Твоя ошибка не в том, что ты трус и ничтожество, которое может напасть только на того, кто слабее, – продолжил Тэхён, словно не слыша его лепета. – Это для тебя норма. Твоя ошибка в том, что ты посмел прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Он говорил это, но смотрел не на Сонхуна. Он смотрел на Сокджина. И тот, с трибуны, ответил ему легким, едва заметным кивком. Это было разрешение. Это был приказ.

Тэхён ударил.

Это не был удар в лицо. Это было бы слишком просто, слишком банально. Удар был короткий, точный, нанесенный основанием ладони в солнечное сплетение. Сонхун согнулся пополам, из горла вырвался хриплый, удушливый звук. Он не мог дышать.

– Это за страх, – так же тихо сказал Тэхён.

Он обошел его и подошел к одному из его дружков, Ли Минсу. Тот смотрел на него с ужасом, по лицу текли слезы и сопли.

– Пожалуйста, не надо… я ничего не делал… я просто стоял…

– Ты смеялся, – констатировал Тэхён.

Он присел перед ним на корточки и взял его за правую руку. Минсу заскулил, пытаясь вырваться. Тэхён сжал его пальцы и медленно, с расстановкой, начал их выгибать в обратную сторону. Раздался тошнотворный, влажный хруст. Сначала один. Потом второй. Третий. Минсу завыл. Это был не человеческий крик, а вой раненого зверя.

– Это за смех, – прокомментировал Тэхён, поднимаясь.

Он повернулся к третьему, Чхве Джихуну, который уже обмочился от страха.

– А ты… ты просто был там. Этого достаточно.

Он не стал бить его руками. Он просто подошел и со всей силы наступил ботинком на его голеностоп. Кость треснула с сухим, громким щелчком, который эхом разнесся по огромному залу.

Тэхён снова подошел к Сонхуну, который все еще пытался отдышаться, стоя на четвереньках. Он схватил его за волосы и с силой рванул голову назад, заставляя посмотреть на себя.

– А теперь ты, – прошипел он. – Ты не просто прикоснулся. Ты порвал на нем одежду. Ты хотел его унизить.

Он ударил его головой об пол. Раз. Два. Три. Глухие, мокрые удары отдавались в тишине. На сером бетоне начало расплываться темное пятно.

Тэхён не был в ярости. Он был спокоен. Он был хирургом, проводящим сложную операцию. Каждый удар, каждый хруст, каждый крик — все было выверено, дозировано. Это было искусство. Искусство причинения боли. Он ломал их тела так же методично, как они пытались сломать душу Сокджина. Он ломал им колени, чтобы они больше не могли бегать за своими жертвами. Ломал им пальцы, чтобы они больше не могли ни к кому прикоснуться. Ломал им челюсти, чтобы они больше не могли смеяться над чужой болью.

Он не слышал их криков. Он не видел их крови. Он был в своем мире, в своем танце жестокости. И единственным зрителем, единственным судьей в этом мире был прекрасный омега, сидевший на трибуне.

Тэхён смотрел на него время от времени. И каждый раз видел одно и то же. На бледном лице Сокджина не было ни ужаса, ни отвращения. На его губах играла легкая, довольная, почти блаженная улыбка. Он смотрел на эту кровавую бойню так, как смотрят на захватывающий балет. Он был не просто зрителем. Он был соучастником. Он был музой этого кровавого представления.

Когда Тэхён закончил, трое альф лежали на полу в лужах собственной крови, мочи и слез. Они уже не кричали. Только тихо, жалобно скулили, как побитые щенки.

Тэхён стоял над ними, тяжело дыша. Его руки и белая рубашка были забрызганы кровью. Он чувствовал себя опустошенным и одновременно наполненным до краев. Он выпустил демона. И демон был голоден.

– Проси прощения, – приказал он Сонхуну.

Тот, всхлипывая, поднял разбитое, опухшее лицо.

– Прости… прости меня, Тэхён…

– Не у меня, – ледяным тоном отрезал Тэхён, кивая в сторону трибун.

Сонхун с трудом повернул голову. Его взгляд, полный ужаса и боли, встретился с холодным, спокойным взглядом Сокджина. Он пополз. На сломанных коленях, на локтях, оставляя за собой кровавый след, он пополз к трибуне. К своему судье.

Он дополз до ног Сокджина и уткнулся в них своим разбитым лицом.

– Прости… пожалуйста, прости… я больше никогда… я…

Сокджин смотрел на него сверху вниз несколько долгих мгновений. Потом он медленно наклонился, и его прекрасное лицо оказалось совсем близко к лицу поверженного альфы.

– Знаешь, я всегда считал, что красота… требует жертв, – прошептал он своим мелодичным, ангельским голосом. – Сегодня жертва — ты. И должен признать, ты очень некрасивая жертва.

Он выпрямился, брезгливо отстраняясь.

– Уберите это от моих ног, – бросил он через плечо, обращаясь к Намджуну и Юнги. – Он может испачкать мои туфли. Они от Gucci, между прочим.

Он встал, подошел к Тэхёну и взял его за руку, переплетая свои чистые, изящные пальцы с его, окровавленными и сбитыми.

– Пойдем, Тэ-Тэ, – сказал он так, будто они выходили из кинотеатра после скучного фильма. – Я проголодался.

Тэхён позволил увести себя. Он бросил последний взгляд на Юнги и Намджуна.

– Избавьтесь от них, – коротко приказал он. – Чтобы я их больше никогда не видел в этой школе.

Намджун мрачно кивнул. Юнги хищно улыбнулся.

Они вышли из спортзала, оставив за спиной стоны, кровь и разбитые судьбы. Сокджин шел рядом, крепко держа его за руку. Он больше не плакал. Он сиял. Он светился изнутри, как будто только что принял эликсир жизни. Он был похож на вампира, только что испившего теплой крови и вернувшего себе молодость и красоту.

Он был прекрасен. И он был ужасен. Он был его идеальным отражением.

***

С того дня все изменилось.

Сокджин стал тенью Тэхёна. Его красивой, сияющей, пахнущей персиками тенью. Он не отходил от него ни на шаг. Он сидел с ним за одной партой, обедал за одним столом, ждал его после уроков, провожал до самого дома. Он вцепился в него с отчаянной, собственнической хваткой человека, нашедшего свое единственное сокровище.

Но это была не хватка жертвы, ищущей защиты. Это была хватка хозяина, нашедшего идеального цепного пса. Или, скорее, личного дракона. Свирепого, смертоносного, готового сжечь дотла любого, кто осмелится косо посмотреть на его сокровище.

И Тэхён не возражал. Он привык. Он привык к его постоянной болтовне, к его капризам, к его бесконечному самолюбованию. Он привык к тому, что Джин мог часами рассказывать о новом оттенке помады или жаловаться на то, что в школьной столовой нет безглютеновых маффинов. Он привык к тому, что Джин постоянно делал селфи на их фоне, подписывая их «Я и мой хмурый телохранитель».

Эта болтовня, эта поверхностность, эта почти карикатурная зацикленность на себе — все это было якорем. Это было белым шумом, который заглушал рев демона внутри самого Тэхёна. Рядом с Сокджином он чувствовал себя почти нормальным. Потому что в мире Джина не было места для экзистенциальных терзаний и моральных дилемм. В его мире были только красивые вещи, вкусная еда и он сам, великолепный Ким Сокджин. И Тэхён, его личный, ручной монстр, идеально вписывался в эту картину как самый экзотический и дорогой аксессуар.

Тэхён начал делать ему подарки. Джин обожал брендовые вещи, и Тэхён спускал на них целое состояние. Новая сумка от Chanel, потому что «старая уже вышла из моды». Лимитированные кроссовки от Balenciaga, потому что «в них мои ноги выглядят особенно изящно». Шелковый шарф от Hermès, потому что «он идеально подходит к цвету моих глаз».

Он приносил эти коробки, перевязанные лентами, а Джин принимал их как должное. Он с восторгом распаковывал подарки, крутился перед зеркалом, восхищаясь собой, а потом подходил к Тэхёну, обвивал его шею руками и целовал в щеку, оставляя на коже сладкий, персиковый след.

– Ты лучший, Тэ-Тэ, – щебетал он. – Ты единственный, кто по-настоящему понимает, что мне нужно.

Тэхён не понимал. Он просто покупал ему тишину. Он покупал его улыбки, его хорошее настроение, его присутствие. Он платил дань своему прекрасному, эгоистичному божеству, чтобы оно и дальше оставалось рядом, освещая его тьму своим холодным, искусственным светом.

Однажды вечером они сидели в его квартире. Сокджин примерял новый кашемировый свитер от Loro Piana, который Тэхён подарил ему просто так, без повода. Он крутился перед огромным зеркалом в прихожей, принимая картинные позы.

– Он идеален, – вынес он вердикт. – Мягкий, как облачко. И цвет… этот оттенок серого так выгодно подчеркивает белизну моей кожи.

Тэхён сидел на диване и молча наблюдал за ним.

– Почему ты это делаешь? – вдруг спросил он.

Сокджин обернулся, вскинув идеальную бровь.

– Что «это»? Восхищаюсь собой? Ну, Тэ-Тэ, это риторический вопрос. Когда ты выглядишь так, как я, грех собой не восхищаться.

– Нет, – покачал головой Тэхён. – Почему ты со мной? После всего. После того, что ты видел.

Сокджин на мгновение замер. Его лицо стало серьезным. Он медленно подошел к Тэхёну и сел рядом на диван, так близко, что их колени соприкасались.

– А ты почему со мной? – спросил он в ответ, глядя ему прямо в глаза. – Почему ты тратишь на меня целое состояние? Почему позволяешь вести себя как избалованный ребенок? Почему тогда, в спортзале…

Он не договорил. Но Тэхён понял.

– Потому что ты единственный, кто не боится, – просто ответил он.

Сокджин усмехнулся.

– Ошибаешься. Я боюсь. Я боюсь пауков, боюсь потолстеть и боюсь, что у меня появится морщинка. А тебя… тебя я не боюсь.

Он протянул руку и коснулся шрама на костяшках пальцев Тэхёна, оставшегося после той драки.

– Знаешь, в чем разница между тобой и всеми остальными? – тихо сказал он. – Все остальные видят монстра и в ужасе убегают. А я вижу монстра и думаю: «Какой красивый, свирепый монстр. Интересно, он будет есть с моих рук?»

Он посмотрел на Тэхёна, и в его глазах блеснул знакомый хищный огонек.

– И знаешь что? Он ест. Он позволяет себя гладить. Он рычит на всех, кто пытается ко мне подойти. Он мой личный, ручной монстр. Зачем мне его бояться? Я его идеальный дрессировщик.

Он наклонился и мягко, почти невесомо, поцеловал его в губы. Поцелуй был сладким, как перезрелый персик, и холодным, как сталь.

Тэхён не ответил на поцелуй. Он просто сидел и смотрел в эти прекрасные, темные, бездонные глаза, в которых отражался он сам. И впервые в жизни он почувствовал то, чего не чувствовал никогда. Не одержимость, не ярость, не пустоту.

Он почувствовал страх.

Потому что он смотрел на своего идеального дрессировщика и понимал, что тот прав. Монстр был приручен. И теперь Тэхён уже не был уверен, кто из них двоих на самом деле сидит на цепи.