← Назад к обзору

мой тебе подарок

Эхо чужой войны

***

Ветер на крыше был безжалостным. Он трепал волосы, забирался под воротник школьной формы, нес с собой запах сырости и близкого дождя. Но Чонгук не чувствовал холода. Внутри него все выгорело дотла, оставив после себя лишь звенящую, гулкую пустоту.

Дверь на крышу захлопнулась с сухим, окончательным щелчком. Этот звук стал эпитафией на могиле его мира. Он стоял один, глядя на то место, где только что стояли они. Где Ким Тэхён, его личный дьявол, обнимал дрожащего Хосока, его новую, сломленную им же жертву. Нет, не жертву. Трофей.

Чонгук проиграл. Он проиграл не сегодня. Он проиграл в тот самый момент, когда год назад решил, что может «исправить» Тэхёна, используя для этого самые жестокие и примитивные инструменты — страх и закон. Он думал, что борется с монстром, а на самом деле лишь подливал масла в огонь его безумия, закалял его ненависть, делал его сильнее. Он сам, своими руками, выковал то чудовище, которое теперь стояло во главе их маленького ада.

А Хосок… Мысль о нем была как удар раскаленной кочергой в незаживающую рану. Он пытался его спасти. Но его «спасение» оказалось последним гвоздем в крышку гроба. Он предложил Хосоку хрупкую, призрачную надежду, а Тэхён противопоставил ей реальную, осязаемую, кровавую защиту. И выбор был очевиден. Ужасающая безопасность всегда побеждает бессильную праведность.

Чонгук медленно опустился на колени. Бетонная крошка впилась в ткань брюк. Он смотрел на свои руки. Руки, которыми он когда-то гордился. Руки, которые могли поднять любой вес в тренажерном зале, но оказались неспособны удержать ни одну человеческую жизнь. Он не спас Чимина. Он не спас Хосока. Он даже себя спасти не смог.

Он стал призраком. Эхом чужой войны, которую сам же и развязал. Войны, в которой он больше не был даже пешкой. Просто зрителем с билетом в первом ряду, вынужденным досмотреть этот кошмарный спектакль до конца.

***

Новая реальность наступила на следующее же утро. Она вошла в школу вместе с Тэхёном и его тенью.

Тенью был Хосок.

Он шел чуть позади Тэхёна, опустив голову. На нем была все та же ярко-оранжевая толстовка, но теперь она не выглядела солнечным пятном. Она кричала. Она была как яркая кровь на сером снегу, как отчаянный, беззвучный вопль о помощи. Его лицо было лишено всякого выражения — маска покорности и апатии. Он больше не вздрагивал. Не шарахался. Он просто шел за своим хозяином, как ручная, выдрессированная до полного безволия лисица на поводке.

А Тэхён… Тэхён изменился. Он больше не источал холод и угрозу. Наоборот, он казался почти… спокойным. Умиротворенным. Как хищник, который наконец-то загнал свою добычу и теперь может расслабиться. Он не держал Хосока за руку, не обнимал его на публике. Ему это было не нужно. Его право собственности было написано в каждом его жесте, в том, как он отодвигал для Хосока стул в столовой, как ставил перед ним поднос с едой, как одним своим взглядом заставлял расступаться толпу в коридоре.

Школа замерла в новом, еще более глубоком ужасе. Если раньше все боялись стать жертвой Тэхёна, то теперь все боялись даже посмотреть в сторону его новой «собственности». Хосок стал неприкасаемым. Священным идолом, вокруг которого образовалась вакуумная пустота. Одноклассники, которые раньше пытались с ним заговорить из жалости или любопытства, теперь обходили его за три метра. Учителя делали вид, что не замечают его пустого взгляда и того, что он не отвечает на уроках.

Это была клетка. Идеальная, совершенная клетка, выстроенная не из стали, а из чужого страха. И в этой клетке медленно умирал Чон Хосок.

Чонгук видел это каждый день. Он сидел в классе и смотрел на их парту. Тэхён что-то лениво чертил в тетради, а Хосок просто сидел, глядя в одну точку. Иногда Тэхён наклонялся к нему и что-то тихо говорил. Хосок не отвечал. Он просто коротко кивал, не поднимая головы. Это было похоже на общение с куклой. Красивой, рыжеволосой, сломанной куклой.

Чонгук перестал существовать для Тэхёна. Тот больше не смотрел в его сторону, не удостаивал его даже презрительным взглядом. Война была окончена. Чонгук был повержен, раздавлен и списан со счетов. И это было страшнее любых побоев. Ненависть Тэхёна была смыслом, она заставляла бороться. Его равнодушие убивало.

Однажды Чонгук не выдержал. На большой перемене он увидел, как Хосок один идет в сторону туалета. Тэхён в это время разговаривал с Намджуном у окна. Это был шанс. Крошечный, призрачный шанс.

Чонгук перехватил его у самой двери.

– Хосок, – тихо позвал он.

Омега вздрогнул, как от удара, и поднял на него свои пустые, выцветшие глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Только безграничная, вселенская усталость.

– Нам нужно поговорить.

– О чем? – его голос был тихим и безжизненным.

– Обо всем этом. Это неправильно. Ты не можешь так жить. Я… я найду другой способ. Мы уедем, я поговорю с твоими родителями, мы…

– Не нужно, – так же тихо перебил он. – Все в порядке.

– В порядке? – Чонгук едва не закричал. – Ты называешь это «в порядке»? Он сломал тебя! Он превратил тебя в свою тень!

– Он защищает меня, – без всякого выражения произнес Хосок, повторяя заученную мантру.

– Защищает? Он уничтожает тебя! Хосок, посмотри на себя! Где тот парень, который ворвался в нашу школу, как луч солнца? Где твоя улыбка?

В этот момент в его пустых глазах что-то дрогнуло. На одно короткое мгновение в них мелькнула прежняя, невыносимая боль.

– Ты ее видел, мою улыбку? – прошептал он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у Чонгука защемило сердце. – Я тоже. Я видел ее в тот день, в спортзале. Я видел, как он ее стирает.

Он отступил на шаг, и Чонгук увидел, что его руки мелко дрожат.

– Не лезь, Чонгук, – почти умоляюще сказал он. – Пожалуйста. Ты сделаешь только хуже. Он… он обещал, что если я буду хорошим, он не тронет больше никого.

Чонгук замер, осознавая весь ужас этих слов. Тэхён взял в заложники не только Хосока. Он взял в заложники весь мир, приставив к его виску пистолет, курок которого был в руках этого сломленного омеги. Любая попытка бунта, любая попытка помочь — и Тэхён спустит курок, а вина за это ляжет на плечи Хосока. Гениально. И чудовищно.

– Так вот в чем дело, – раздался за спиной Чонгука знакомый ледяной голос.

Тэхён стоял в нескольких шагах от них. Он подошел бесшумно, как хищник. На его лице не было гнева. Лишь легкое, брезгливое разочарование.

– Я даю тебе свободу, а ты тратишь ее на разговоры с этим? – он кивнул в сторону Чонгука, словно тот был неодушевленным предметом. – Хосок, Хосок… Я думал, ты умнее.

Он подошел и встал между ними, мягко оттесняя Чонгука в сторону. Он взял Хосока за руку. Тот не сопротивлялся.

– Пойдем, тебе нужно поесть, – сказал Тэхён так, словно ничего не произошло.

– Тэхён, прекрати это, – голос Чонгука дрогнул от бессильной ярости.

Тэхён медленно обернулся. Он посмотрел на Чонгука так, как смотрят на назойливое насекомое, которое жужжит под ухом.

– Прекратить что, Чонгук? Заботиться о нем? Защищать его? Делать то, чего ты сделать не смог?

– Ты называешь это заботой? Ты превратил его в раба!

– Я? – Тэхён картинно удивился. – Я всего лишь показал ему реальный мир. Мир, в котором нет места для твоих сказок про добро и справедливость. Мир, в котором выживает сильнейший. И я предложил ему свою силу. Он сделал свой выбор. Верно, Хосок?

Он посмотрел на омегу. Тот молча кивнул, не поднимая глаз.

Этот кивок был для Чонгука страшнее удара.

– А ты… – Тэхён снова повернулся к нему. Он подошел вплотную, и его холодный, металлический запах ударил в нос. – Знаешь, в чем твоя главная проблема, староста? Ты до сих пор думаешь, что эта история — про тебя. Что ты — главный герой. Что ты можешь что-то изменить.

Он усмехнулся, и в его глазах промелькнул огонек чистого, незамутненного презрения.

– Но ты не герой. Ты даже не злодей. Ты — декорация. Фон. Причина, по которой все началось, но которая давно уже не имеет никакого значения. Ты — эхо чужой войны. Моей войны. За него.

Он ткнул пальцем в грудь Чонгука, не сильно, но унизительно.

– Так что перестань жужжать и лезть не в свое дело. Твое время вышло. Твоя роль в этом спектакле окончена. Можешь идти в зрительный зал. Или просто убраться со сцены. Навсегда.

Он развернулся и, уводя за собой покорного Хосока, пошел прочь по коридору.

Чонгук остался стоять один. Слова Тэхёна впились в него, как тысячи ледяных иголок. Декорация. Эхо. Он был прав. Он был чертовски прав. Вся его борьба, вся его праведность, вся его вина — все это было лишь прологом к новой, еще более страшной истории. Истории, в которой ему не было места.

***

Вечером того же дня в небольшом, прокуренном баре на окраине города сидели двое. Мин Юнги молча крутил в руках стакан с виски. Ким Намджун смотрел в окно на огни ночного Сеула.

– Ты это видел? – наконец нарушил молчание Юнги. Его голос был хриплым.

Намджуun не обернулся.

– Что именно? То, как он унизил Чонгука, даже не повысив голоса? Или то, как этот рыжий парень смотрит в пустоту, словно у него душу вынули? Я многое сегодня видел, Юнги.

– Он сходит с ума, – коротко бросил Юнги.

– Он всегда был на грани, – вздохнул Намджун, поворачиваясь. – Но раньше его безумие было… понятным. Ярость. Месть. Защита. А это… это другое.

– Это одержимость. Он смотрит на этого Хосока не так, как смотрел на Чонгука. В его взгляде на Чонгука было обожание щенка, который готов умереть за хозяина. А сейчас… сейчас он смотрит на него как коллекционер на редкую бабочку. Которую он поймал, приколол булавкой к бархату и теперь любуется, как красиво она умирает.

Намджун потер переносицу. Головная боль не отпускала его уже несколько дней.

– Я говорил с врачом, который осматривал тех ублюдков, – тихо сказал он.

Юнги поднял на него взгляд.

– И что?

– Тэхён не просто их избил. Он методично ломал им кости. Врач сказал, что это работа не дилетанта. Точные, выверенные удары, направленные на самые болевые точки, на суставы. Он не просто хотел их покалечить. Он хотел причинить им максимальную боль. Он пытал их.

В баре повисла тяжелая тишина.

– И все это — на глазах у Хосока, – закончил Намджун. – Он привел его туда. Чтобы показать. Чтобы тот видел, на что он способен ради него.

– Больной ублюдок, – выдохнул Юнги, залпом осушая свой стакан.

– Он наш больной ублюдок, – поправил его Намджун. – Мы пошли за ним. Мы были с ним в самом начале. Мы были с ним, когда он вернулся. Мы знали, на что идем.

– Я шел за вожаком, Намджун. За тем, кто мог повести за собой стаю. За тем, кто устанавливал свои законы. А не за психопатом, который играет в любовь с живой куклой. Эта его одержимость… она делает его слабым. Непредсказуемым.

Намджун горько усмехнулся.

– Слабым? Юнги, ты серьезно? Он никогда не был так силен и так страшен, как сейчас. Раньше им двигали эмоции. Любовь к Чонгуку, ненависть к нему же. А сейчас он холоден. Он все просчитывает. Директор, эти хулиганы, Чонгук… Он играет ими всеми, как в шахматы. А этот рыжий омега — его королева. И ради нее он готов пожертвовать любой фигурой. Включая нас.

Юнги вздрогнул. Он хотел возразить, сказать, что Тэхён никогда их не предаст. Но не смог. Он вспомнил его холодный, пустой взгляд сегодня в коридоре. И понял, что Намджун прав. В этой новой игре для них остались только роли пешек. Верных, полезных, но абсолютно заменимых.

– И что мы будем делать? – спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала неуверенность.

Намджун снова повернулся к окну. Дождь начал накрапывать, рисуя на стекле кривые, плачущие дорожки.

– Делать? Ничего. Мы будем наблюдать. И молиться, чтобы эта его бабочка не умерла слишком быстро. Потому что я боюсь даже представить, что он сделает с миром, когда в его коллекции останется только пустое место.

***

Поздно ночью, в дорогой квартире с панорамными окнами, из которых открывался вид на тот же ночной, залитый дождем город, было тихо.

Хосок спал. Он лежал на огромной кровати, свернувшись калачиком, поджав под себя колени. Даже во сне его поза была защитной, словно он пытался стать меньше, незаметнее. Его рыжие волосы разметались по белоснежной подушке, как осенние листья на снегу.

Тэхён сидел в кресле рядом с кроватью и смотрел на него. Он не спал. Он почти не спал в последние дни. Он просто смотрел.

Он протянул руку и очень осторожно, боясь разбудить, коснулся кончиками пальцев его щеки. Кожа была теплой, бархатистой. Под ресницами залегли темные тени. Он похудел.

Тэхён нахмурился. Это было неправильно. Он должен был цвести. Сиять. Он же солнце. Его солнце. А он угасал.

Он думал, что все делает правильно. Он убрал угрозу. Он показал свою силу. Он создал вокруг него идеальный, безопасный мир, в котором никто не мог причинить ему вреда. Он дал ему все — свою защиту, свое время, свое… всего себя. Так почему же он не был счастлив? Почему он продолжал смотреть в пустоту своими прекрасными, потухшими глазами?

Может, Чонгук был прав? Может, это не забота? Может, это клетка?

Тэхён резко отдернул руку. Нет. Чушь. Чонгук — идиот, который ничего не понимает. Он сам сломал Хосока. Он, Тэхён. И только он может его починить. Просто нужно время. И правильный подход.

Он встал и подошел к окну. Дождь барабанил по стеклу. Внизу, далеко-далеко, проносились огни машин. Целый мир жил своей жизнью, не зная, что в этой башне из стекла и бетона дьявол пытается научиться любить. Или тому, что он считал любовью.

Он посмотрел на свое отражение в темном стекле. Холодные, разноцветные глаза. Жесткая линия губ. Лицо монстра.

А за его спиной, в отражении, на кровати спало его плененное, умирающее солнце.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Ничего. Он научит его снова светить. Он заставит. Он выжжет из него всю эту боль, всю эту память о прошлом. Он наполнит его собой, своей волей, своей любовью. И тогда он будет сиять. Ярче, чем когда-либо. Но светить он будет только для него.

Он вернулся к кровати и снова сел в кресло.

Он будет ждать. Он умел ждать. И он получит то, что хочет. Всегда получал.

Он снова протянул руку и на этот раз не коснулся, а просто держал ее в нескольких сантиметрах над лицом спящего омеги, словно греясь у едва тлеющих угольков.

А за окном продолжался дождь, смывая с улиц города грязь, слезы и чужую кровь. Но он не мог смыть того, что уже случилось. Он не мог потушить огонь одержимости и не мог заставить погасшее солнце снова взойти. Он был просто дождем. Просто декорацией.

Эхом войны, которая только начиналась.