Моя душа
Холодный оникс
Шины тяжелого седана бесшумно разрезали глубокие лужи на закрытом серпантине, поднимавшемся вглубь холмов Сонбук-дона. За тонированными бронированными стеклами остался пульсирующий неоном, вечно спешащий Сеул. Здесь, среди вековых сосен и высоких каменных заборов с системами видеонаблюдения через каждые десять метров, город казался далеким, чужим и ненастоящим. Здесь жили те, кто управлял страной из тени, не спускаясь на уровень простых смертных.
Чонгук сидел, вжавшись в кожаную обивку сиденья, и не сводил взгляда с запотевшего стекла. Мокрая ткань форменного пиджака противно липла к спине, холодные капли дождя медленно стекали с кончиков волос за шиворот, заставляя его тело непрерывно вздрагивать от мелкой, неконтролируемой дрожи. Но куда сильнее холода его морозил тот факт, что в салоне стояла мертвая, неестественная тишина, прерываемая лишь ровным рокотом мощного двигателя и шорохом вентиляции.
Рядом, закинув ногу на ногу и лениво откинувшись на мягкий подголовник, сидел Тэхён. Он не смотрел на омегу. Альфа листал что-то в своем тонком титановом планшете, и холодный голубоватый свет экрана очерчивал его резкие, совершенные скулы, превращая лицо в застывшую маску античного божества — прекрасного и лишенного малейшего намека на милосердие.
От Кима исходила почти осязаемая волна спокойствия. Спокойствия хозяина, который просто возвращается домой с новой, только что купленной вещью.
Машина сбавила ход перед массивными коваными воротами, увенчанными гербом клана Ким. Камеры на пилонах моргнули инфракрасным светом, тяжелые створки бесшумно разошлись в стороны, пропуская седан на широкую подъездную дорожку, вымощенную темным гранитом. Впереди, среди искусно подсвеченных ландшафтных деревьев, выросла огромная вилла из монолитного бетона, черного стекла и полированного дерева.
В доме не горело ни одного окна, кроме приглушенной подсветки главного входа. Никаких слуг, никакой охраны на виду — идеальная, пугающая изоляция.
Машина остановилась у широкого навеса. Водитель в черных перчатках вышел под ливень и открыл заднюю дверь со стороны Тэхёна. Альфа неторопливо убрал планшет во внутренний карман пальто, расправил манжеты и шагнул наружу, даже не взглянув на Чонгука.
– Выходи, – бросил он в пустоту салона.
Чонгук сглотнул вязкую слюну. Ноги казались налитыми свинцом. Ему хотелось забиться в самый дальний угол автомобиля, умолять водителя развернуться, сделать хоть что-то, но серый, бесстрастный взгляд шофера за стеклом ясно дал понять: кричать здесь бесполезно.
Омега неловко выполз из салона под холодный, хлещущий ливень. Ледяной воздух обжег мокрые щеки. Тэхён уже поднимался по гранитным ступеням, даже не оборачиваясь, словно ни секунды не сомневался, что добыча последует за ним.
И Чонгук пошел. Опустив голову, глядя на начищенные туфли Кима, преодолевающие ступеньку за ступенькой.
Тяжелая дверь из мореного дуба отворилась от прикосновения пальца Тэхёна к сенсорной панели. Они вошли в огромный, пустой холл. Автоматика среагировала мгновенно: под высоким потолком зажегся мягкий янтарный свет, выхватывая из темноты стены из серого сланца, дизайнерскую мебель и абстрактные полотна в массивных рамах. В доме пахло кедром, дорогим воском и все тем же тяжелым, доминантным феромоном сандала, который здесь казался во сто крат гуще, чем в школьных коридорах.
Тэхён небрежно сбросил пальто прямо на низкую консоль у входа, развязал шелковый галстук и повернулся к Чонгуку.
Омега замер на пороге, не решаясь ступить на безупречный полированный пол. С его промокшей куртки и брюк на светлый камень стекала грязная вода, образуя мутную лужу. Чонгук обхватил себя руками за плечи, зубы выбивали мелкую дробь.
– Ты капаешь на пол, Чонгук-и, – тихо, без тени раздражения заметил Тэхён, медленно расстегивая верхние пуговицы рубашки.
– П-прости... – прошептал омега, отступая на полшага назад, к двери, которая уже была заперта наглухо.
– Не проси прощения за то, что еще не сделал, – Ким подошел ближе. Его шаги были абсолютно неслышными. – Сними это с себя.
Чонгук вскинул испуганный взгляд.
– Ч-что?..
– Твоя одежда насквозь промокла. Ты простудишься, – в голосе Тэхёна прозвучала фальшивая, насмешливая забота, от которой по спине омеги побежали ледяные мурашки. – А мне не нужна больная игрушка. Снимай. Все, до последней нитки.
– Тэхён, пожалуйста... – Чонгук вжался лопатками в холодное полотно входной двери. – Давай... давай просто поговорим. Скажи, сколько денег нужно? Я найду вторую работу, я возьму академический отпуск, я все отдам твоей семье...
Тэхён тихо, глухо рассмеялся. Этот звук заставил Чонгука захлебнуться собственными словами.
– Деньги? – Ким подошел вплотную, возвышаясь над омегой, как монолитная скала. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся мокрой щеки Чонгука, заставляя того вздрогнуть от контраста: ладонь альфы была сухой и обжигающе горячей. – Мой отец покупает авиакомпании ради развлечения на выходных, Чонгук-и. Твои жалкие гроши не окупят даже бензин, который сжег мой водитель, пока вез нас сюда. Единственная ценность, которая у тебя есть, — это ты сам. Твой страх. Твоя покорность. И то, как ты вздрагиваешь каждый раз, когда я подхожу ближе.
Пальцы альфы плавно переместились на молнию ветровки Чонгука и резко, безжалостно рванули ее вниз. Бегунок с металлическим скрежетом дошел до конца.
– Раздевайся сам, – голос Кима опустился до ледяного шепота, не оставляющего пространства для маневра. – Или я сорву эту дешевую ткань вместе с твоей кожей.
Чонгук посмотрел в темные, непроницаемые омуты глаз альфы. В них не было человеческого тепла — лишь абсолютная, подавляющая тьма избалованного властью хищника, привыкшего брать все, что приглянется. Омега всхлипнул, зажмурился и, повинуясь первобытному инстинкту выживания, потянул рукава мокрой куртки вниз.
Куртка с глухим, мокрым шлепком упала на пол.
Следом за ней пошел форменный пиджак с пришитой вручную пуговицей. Пальцы Чонгука дрожали так сильно, что пуговицы рубашки никак не поддавались, и Тэхён, с тихим раздраженным вздохом, сам схватил ткань за ворот и дернул. Мелкие белые кругляши с сухим треском разлетелись по мрамору, обнажая бледную, покрытую мурашками грудь омеги.
Чонгук инстинктивно попытался прикрыть руками тонкие ребра и ключицы, но Тэхён перехватил его запястья одной рукой, сжав их в стальной капкан над головой парня.
– Не прячься, – приказал альфа, медленно скользя взглядом по обнаженному телу. – Ты прекрасен, когда так жалок. Этот контраст... фарфоровая кожа и слезы.
Свободной рукой Тэхён расстегнул ремень на школьных брюках Чонгука и стянул их вниз вместе с бельем, оставляя омегу абсолютно нагим посреди огромного, холодного холла.
Чонгук зажмурился, горячие слезы ручьями потекли по щекам. Он никогда в жизни не испытывал такого всепоглощающего, сокрушительного стыда. Он чувствовал себя вещью на витрине, куском мяса, выставленным на оценку господину. Холодный воздух кондиционеров овевал его влажную кожу, заставляя соски затвердеть, а мышцы живота — судорожно сжаться.
– Наверх, – коротко бросил Тэхён, разжимая пальцы на его запястьях.
Чонгук покачнулся, едва удержавшись на ногах, и поспешно подтянул руки к паху, пытаясь прикрыться.
– Руки по швам, – с легкой угрозой произнес альфа. – Я сказал, наверх. В спальню.
Не смея ослушаться, ступая босыми, ледяными ногами по скользкому камню, Чонгук побрел к широкой винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. За его спиной размеренно, шаг в шаг, шел Тэхён. Омега чувствовал его взгляд между лопаток — тяжелый, прожигающий насквозь.
Спальня хозяина дома оказалась огромным пространством, выполненным в темных графитовых и черных тонах. Панорамная стеклянная стена выходила на ночной город, утопающий во тьме и дождевых потоках. Посередине комнаты возвышалась гигантская кровать без изголовья, застеленная черным матовым шелком.
Но Тэхён не повел его к постели.
Он толкнул высокую раздвижную дверь из матового стекла в углу комнаты. За ней открылась ванная комната, больше напоминавшая личные покои римского патриция: стены из черного полированного оникса, в которых отражались тусклые точечные светильники, огромная глубокая ванна, встроенная в пол, и длинная столешница с широким зеркалом во всю стену.
Воздух здесь был прохладным, с тонким ароматом дорогого мыла и морской соли.
– Сюда, – Тэхён указал пальцем на пространство перед большим зеркалом.
Чонгук вошел внутрь. Пол из темного камня обжег ступни ледяным холодом. Он остановился, глядя на свое отражение: бледный, тощий подросток с размазанными по щекам слезами, обнаженный, беспомощный и дрожащий от холода и ужаса. А за его спиной стоял Ким Тэхён — высокий, статный, в идеально сидящих темных брюках и расстегнутой на груди рубашке, олицетворение первобытной, несокрушимой силы.
Тэхён подошел сзади, положил ладони на худые, вздрагивающие плечи Чонгука и посмотрел на него через зеркало.
– Посмотри на нас, – прошептал альфа, его низкий голос заполнил гулкое пространство ванной комнаты. – Видишь? Вот так все и должно быть. Сильный забирает слабого. Ты принадлежишь мне, Чон Чонгук. Каждым вздохом, каждой каплей крови.
– Тэхён... пожалуйста... – Чонгук всхлипнул, пытаясь отвести взгляд от зеркала, но пальцы Кима мгновенно переместились на его подбородок, жестко фиксируя голову.
– Смотри в стекло, – приказал альфа. – Не смей закрывать глаза.
Ким медленно расстегнул пряжку собственного ремня. На этот раз не было никакой спешки, никакого страха, что кто-то помешает, как в школьном туалете. Металл сухо щелкнул, ремень плавно выскользнул из шлевок и с глухим стуком упал на черный камень пола.
Звук этого падения отдался в ушах Чонгука погребальным набатом.
Тэхён расстегнул ширинку брюк. Запах его феромона стал невыносимо густым, пряным, заполняющим легкие, подавляющим любые остатки воли. Омежья сущность внутри Чонгука, забитая и испуганная, отчаянно скулила, требуя подчиниться доминантному зверю, но человеческий разум вопил от ужаса перед надвигающимся унижением.
– На колени, – негромко, без нажима произнес Тэхён, убирая руку с подбородка омеги и опуская ее ему на макушку.
Ноги Чонгука подогнулись сами. Он не упал — он плавно осел вниз, пока его голые колени не врезались в ледяной, полированный оникс пола. Холод камня мгновенно прошил суставы острой болью, но омега даже не заметил ее.
Он сидел на полу, съежившись, боясь поднять глаза. Прямо перед его лицом, в считанных сантиметрах, находились бедра альфы. Тэхён освободил свой член из плена белья — крупный, тяжелый, налитый темной кровью, с выступившей на головке прозрачной каплей смазки. От него исходил терпкий, мускусный жар, спорящий с холодом ванной комнаты.
Чонгук зажал рот ладонью, судорожно сдерживая рвотный позыв, вызванный диким спазмом желудка. Слезы падали на черный пол, разбиваясь на мелкие брызги.
– Убери руку, – раздался сверху ледяной приказ.
– Я не могу... я не могу, Тэхён... умоляю, не надо, только не это... – задыхаясь, пролепетал Чонгук. – Убей меня лучше... пожалуйста...
Тэхён тяжело вздохнул, словно капризный ребенок утомил его своей упрямостью. Он запустил длинные пальцы в мокрые волосы омеги на затылке, крепко сжал их в кулак и с силой потянул вверх и назад.
Чонгук вскрикнул от резкой боли, запрокидывая голову. Мышцы горла натянулись, рот невольно приоткрылся.
– Убить тебя? – Тэхён наклонился чуть вперед, его глаза в полумраке ванной полыхнули опасным янтарным блеском альфьей ярости. – Слишком просто, Чонгук-и. Мертвые не умеют чувствовать страх. Мертвые не умеют молить о пощаде. А главное — если ты сдохнешь прямо сейчас, кто спасет твою мать?
Свободной рукой Тэхён достал из кармана брюк свой личный телефон, быстро разблокировал экран и развернул его перед глазами Чонгука.
На экране светился контакт: «Главврач Ли / МЦ Хансон». Палец альфы замер буквально в миллиметре от зеленой кнопки вызова.
– Один клик, – ровным, пугающе спокойным тоном произнес Ким. – И я скажу ему: «Остановите финансирование палаты 408. Немедленно». Через три минуты санитары отключат мониторы и выкатят ее кровать в общий коридор для безнадежных. Ты этого хочешь? Хочешь услышать, как она задыхается, пока ты строишь из себя невинную гордячку?
– Нет! Нет, боже, нет! – Чонгук отчаянно замотал головой, слезы хлынули с новой силой, заливая шею и ключицы. – Не звони! Не надо! Я все сделаю! Все сделаю, только не трогай ее!
– Тогда докажи, – Тэхён заблокировал экран и небрежно бросил дорогой смартфон на мраморную столешницу позади себя. – Покажи мне, насколько сильно ты любишь свою мать. Открой рот.
Хватка на волосах не ослабла ни на йоту. Тэхён плавно, но неумолимо потянул голову омеги вперед, направляя его лицо к своему паху.
Чонгук замер, глядя на пульсирующую вену на чужом стволе. В горле стоял колючий, удушающий ком. Каждая клеточка его существа бунтовала против этого осквернения, но в голове набатом стучало: «Она будет жить. Она должна жить».
Превозмогая дикий, парализующий страх, Чонгук медленно убрал дрожащую руку от лица. Он подался вперед и робко, едва ощутимо коснулся сухими, потрескавшимися губами влажной головки.
Тэхён тихо, гортанно выдохнул сквозь зубы. Его пальцы на затылке омеги чуть сжались, контролируя движение.
– Шире, Чонгук-и. Возьми меня в рот. Сам.
Чонгук всхлипнул, чувствуя на языке горьковато-соленый, мускусный вкус чужого возбуждения. Он приоткрыл рот шире, впуская плотную, обжигающе горячую плоть. Член альфы казался слишком большим, он мгновенно заполнил собой все пространство, упираясь в нёбо. Дышать через нос было трудно из-за слез и забитых пазух, омега судорожно ловил воздух уголками губ.
– Двигайся, – приказал Ким, глядя на него сверху вниз тяжелым, затуманенным похотью взглядом.
Чонгук попытался. Он неловко, неумело подался вперед, насаживаясь глубже, смачивая горячую кожу слюной. Но опыта у него не было вовсе, от ужаса челюсти сводило судорогой, и зубы случайно задели чувствительную головку.
– Твою мать... – процедил Тэхён.
Его терпение лопнуло. Ленивая вальяжность мгновенно сменилась жесткой, не знающей пощады агрессией. Рука Кима сжалась на затылке омеги с такой силой, что Чонгуку показалось, будто череп треснет. Вторая рука альфы легла на горло омеги, слегка сдавливая трахею, перекрывая доступ кислорода.
– Ты плохо стараешься, – прорычал Тэхён и резко, без предупреждения подался бедрами вперед.
Член вошел глубоко, до самого основания, ударив в заднюю стенку глотки.
Чонгук распахнул глаза в диком, животном приступе удушья. Его тело забилось в судороге, внутренности скрутил жестокий рвотный спазм. Он инстинктивно вцепился пальцами в бедра Кима, пытаясь оттолкнуть его, умоляюще захрипел, но альфа был непоколебим, как гранитный утес.
– Глотай, щенок, – приказал Тэхён, его голос сорвался на глухой альфий рык.
Он начал двигаться. Жестко. Ритмично. Неумолимо.
Каждый толчок вбивал плоть Кима глубоко в глотку омеги, заставляя Чонгука давиться, давиться собственной слюной и слезами, которые безостановочно текли из глаз, заливая щеки и подбородок. Мир перед глазами омеги поплыл, распадаясь на черные пятна полированного оникса и слепящие блики точечных ламп. В легких кончился воздух. В груди невыносимо жгло. Ему казалось, что он умирает прямо здесь, на этом холодном полу, растерзанный, растоптанный, превращенный в пустую оболочку.
Тэхён не обращал внимания на его судорожные хрипы. Альфа полностью отдался темному, животному упоению собственной вседозволенностью. Он смотрел вниз, на запрокинутое, искаженное мукой и покорностью лицо омеги, на темные ресницы, слипшиеся от слез, на белую кожу, на которой проступали красные пятна от нехватки кислорода. Это было абсолютное, совершенное подчинение.
– Вот так... блядь... – хрипло выдохнул Ким, ускоряя темп толчков. – Смотри на меня, Чонгук! Смотри, кому ты служишь!
Чонгук из последних сил приоткрыл затуманенные глаза. Сквозь мутную пелену слез он встретился взглядом с Тэхёном. В глазах альфы не было ничего человеческого — лишь первобытная ярость, триумф и темная, бездонная бездна страсти, готовой поглотить его без остатка.
Толчки стали быстрее, глубже, разрушительнее. Чонгук уже не мог сопротивляться, его руки бессильно соскользнули с бедер Кима на холодный пол. Горло онемело, превратившись в пылающую рану.
Внезапно Тэхён замер, резко вогнав себя до самого упора. Его пальцы на затылке Чонгука сжались до белизны в костяшках.
– Глотай все, – сквозь зубы приказал альфа, его тело напряглось, как натянутая струна.
Горячая, обжигающая волна семени ударила Чонгуку прямо в глотку. Первая, вторая, третья порция — густая, тяжелая, с резким запахом доминантного альфы. Омега судорожно сглотнул раз, другой, захлебываясь, чувствуя, как часть жидкости переливается через губы, стекая по подбородку на голую грудь.
Тэхён издал протяжный, глубокий стон облегчения, запрокинув голову. Его дыхание было тяжелым, рваным. Он задержался внутри еще на несколько мучительных секунд, пульсируя, отдавая последние капли, а затем резко, безжалостно выдернул себя наружу.
Чонгук рухнул вперед.
Его лоб с глухим стуком ударился о ледяной ониксовый пол. Омегу скрутило в жестоком приступе кашля. Он задыхался, судорожно втягивая ртом воздух, хрипел, выплевывая остатки семени и вязкой слюны на черный камень. Все его тело тряслось в конвульсиях, тонкие плечи ходили ходуном. Горло невыносимо садило, в глазах лопнули мелкие сосуды, окрасив белки в красный цвет.
Он лежал нагишом на холодном камне, сжавшись в позе эмбриона, испачканный, сломанный и уничтоженный.
Тэхён стоял над ним, восстанавливая дыхание. Он достал из диспенсера на стене сухое бумажное полотенце, неторопливо обтер свой член, заправил его в белье и застегнул брюки. Металлический щелчок ремня снова разорвал тишину комнаты.
Альфа подошел к раковине, открыл кран и тщательно вымыл руки с мылом, глядя на свое спокойное, умиротворенное отражение в зеркале. Словно ничего не произошло. Словно он просто закончил рутинное, будничное дело.
Вытерев руки махровым полотенцем, Тэхён повернулся и посмотрел на свернувшегося на полу омегу.
– Ты неплохо справился для первого раза, – ровно произнес Ким. В его голосе не было ни капли прежней ярости — лишь сытое, ленивое снисхождение. – Хотя технику придется подтянуть. Мне не нравится, когда меня царапают зубами.
Чонгук не ответил. Он не мог говорить. Из его горла вырывались лишь тихие, сиплые всхлипы. Он прижимал колени к груди, пытаясь закрыться от всего мира, раствориться, исчезнуть.
Тэхён подошел ближе, носком дорогой туфли легонько поддев подбородок омеги, заставляя того чуть приподнять заплаканное, бледное лицо.
– Завтра утром водитель отвезет тебя в школу, – распорядился альфа. – Твоя форма в холле уже испорчена, я скажу экономке принести тебе чистый комплект из моих старых запасов. Свою маму можешь не навещать — я продлил ее пребывание в «Хансоне» еще на месяц. Полный пансион. Лучшие кардиологи страны.
Он убрал ногу.
– Ты ведь понял правила этой игры, Чонгук-и? – Тэхён наклонился, его пальцы скользнули по мокрой от слез щеке омеги, оглаживая припухшие, искусанные губы. – Пока ты послушен — она дышит. Как только ты попытаешься сбежать, пожаловаться или просто не явишься по моему звонку — аппарат жизнеобеспечения отключится. Я не повторяю дважды.
Чонгук зажмурился, судорожно кивнув. Он понял. Он понял это каждой разорванной клеткой своей души.
– Умница, – Ким выпрямился, развернулся и направился к выходу из ванной. – Можешь принять душ. Горячая вода включена. Но простыни в спальне не пачкай — я не люблю спать в грязи.
Дверь из матового стекла мягко задвинулась, отрезая звуки его шагов.
Чонгук остался один на холодном полу.
Он лежал неподвижно еще очень долго, слушая, как за панорамным окном спальни глухо шумит безразличный осенний ливень. Ледяной оникс вытягивал из его тела последние крохи тепла, но внутри, под ребрами, все выгорело дотла. Остался лишь пепел.
Пепел и осознание того, что завтра начнется новый день. И этот кошмар больше никогда не закончится.