Моя душа
Осколки украденного света
Октябрь в Сеуле выдался сухим, ветреным и до костей промозглым. Деревья вдоль закрытой территории академии «Апекс» сбросили листву, обнажив черные узловатые ветви, похожие на колючую проволоку. Для Чонгука смена времен года не значила ровным счетом ничего. Его личный календарь теперь измерялся не месяцами и не оценками в табеле, а короткими перебежками между приступами паники и звонками со скрытых номеров.
Прошел почти месяц с той ночи на вилле в Сонбук-доне. Месяц, за который мир омеги окончательно сжался до крошечной клетки, выстроенной из холодного металла и чужой непререкаемой воли.
Тэхён не отпустил его. Напротив, его присутствие стало вездесущим, въелось в ткань повседневности, отравило воздух, которым Чонгук дышал. Альфа редко заговаривал с ним на публике — ему не нужно было демонстрировать свою власть перед толпой. Ему хватало одного тяжелого, ленивого взгляда через весь лекционный зал, чтобы Чонгук замирал, боясь сделать лишний вдох. Ему хватало короткого сообщения: «После четвертой пары. Северный флигель» или «Машина ждет у западных ворот».
И Чонгук шел. Безропотно, на негнущихся ногах, пряча трясущиеся руки в карманах форменного пиджака.
Он платил за жизнь матери самым дорогим, что у него оставалось, — собственным человеческим достоинством. В закрытых комнатах отдыха, в пустых аудиториях после звонка, в темном кожаном салоне седана он опускался на колени снова и снова, привыкая к соленому вкусу слез, к металлическому привкусу на губах, к безжалостной тяжести чужой руки на своем затылке. Он научился не плакать вслух, научился подавлять рвотные позывы, научился отключать сознание, глядя в одну точку на стене, пока Тэхён брал от него то, что считал своей законной собственностью.
Но Тэхёну этого было мало.
С каждым днем альфа становился все более раздражительным, словно искал в податливости Чонгука изъян. Покорность омеги казалась ему слишком пустой, слишком механической. Киму не нужна была просто сломанная кукла — он желал абсолютного, всепоглощающего контроля над каждой мыслью, каждым вздохом, каждой эмоцией своей жертвы.
Суббота была единственным днем, когда Чонгуку разрешалось провести несколько часов вне стен школы и дома Тэхёна. Это было время посещения клиники «Хансон».
День клонился к вечеру. В больничном саду, разбитом во внутреннем дворе клиники, было тихо и пустынно. Ветер гонял по гравийным дорожкам сухие кленовые листья. Мама Чонгука уснула после тяжелой процедуры диализа, и омега тихо вышел на свежий воздух, чтобы перевести дух перед долгой дорогой обратно.
Чонгук сел на деревянную скамейку под старым платаном, кутаясь в тонкое серое пальто. Впервые за долгие недели вокруг не было запаха дорогого табака и сандала. Не было давящей альфьей ауры, заставлявшей внутренности скручиваться в тугой узел. Только чистый, пахнущий осенней сыростью воздух и шелест листвы.
– Эй! Поймай его, поймай! – раздался тонкий, звонкий детский голос с соседней дорожки.
Чонгук вздрогнул от неожиданности и поднял голову.
Прямо к его ногам по шуршащему гравию катился ярко-красный резиновый мяч. В паре метров за ним, спотыкаясь на коротких ножках и смешно растопырив руки в толстом синем комбинезоне, бежал маленький мальчик лет четырех. У ребенка были круглые румяные щеки, съехавшая набок вязаная шапка с помпоном и огромные, искрящиеся неподдельным восторгом глаза.
Мяч ударился о мысок потертого ботинка Чонгука и замер.
Малыш остановился, запыхавшись, и с любопытством уставился на незнакомого подростка снизу вверх.
Чонгук медленно наклонился и подобрал мяч. Резина была прохладной и гладкой. Он посмотрел на ребенка, и в этот момент внутри него — под слоями многонедельного страха, унижения, ледяной пустоты и боли — вдруг шевельнулось что-то давно забытое. Что-то теплое, живое, настоящее.
– Держи, – тихо сказал Чонгук.
Он опустился на одно колено прямо на гравий, протягивая игрушку обеими руками.
Мальчик сделал два робких шага вперед, ухватился маленькими пухлыми пальчиками за мяч, но вместо того чтобы сразу убежать, замер, разглядывая лицо омеги. А затем вдруг широко, беззубо и совершенно искренне улыбнулся в ответ.
– Спаси-ибо! – протянул ребенок, прижимая мяч к груди.
И в этот миг Чонгук не выдержал. Защитная броня, которую он так старательно выстраивал, чтобы не сойти с ума, треснула.
На его бледных, искусанных, вечно сжатых губах расцвела улыбка. Это была слабая, несмелая, но невероятно мягкая и светлая улыбка — та самая, которой он когда-то, в прошлой жизни, улыбался матери за утренним чаем или чистому холсту перед началом работы. В его темных глазах на долю секунды вспыхнул живой, теплый свет, разгладились скорбные морщинки на лбу, преображая измученное лицо в нечто удивительно прекрасное.
– Минхо-я! Не убегай так далеко! – донесся встревоженный голос матери ребенка из глубины аллеи.
– Беги к маме, – шепотом произнес Чонгук, легонько коснувшись кончиками пальцев теплой вязаной шапки малыша. – Будь осторожен.
Мальчик развернулся и весело побежал по дорожке, поднимая ногами шуршащие листья.
Чонгук проводил его взглядом, чувствуя, как в груди впервые за долгое время разливается легкое, щемящее тепло. Он поднялся с колен, отряхнул брюки и обернулся к выходу из сквера, собираясь направиться к автобусной остановке.
И в ту же секунду его сердце пропустило удар, а затем камнем рухнуло в ледяную бездну.
У чугунной ограды клиники, в тени раскидистого вяза, стоял Ким Тэхён.
Альфа был одет в длинное черное пальто поверх темно-серого костюма. Руки в карманах. Взгляд — абсолютно неподвижный, тяжелый, налитый свинцом — был прикован к Чонгуку. Он видел все. Каждую секунду. Каждое движение.
И эту улыбку.
Тепло, только что согревавшее грудь омеги, мгновенно испарилось, сменившись обжигающим, парализующим ужасом. Улыбка сползла с лица Чонгука, словно ее стерли наждачной бумагой. Кожа побелела, дыхание перехватило. Воздух вокруг внезапно стал густым, тяжелым, пропитанным едким, удушающим запахом разъяренного альфы, который долетал даже через разделявшее их расстояние.
Тэхён не сделал ни шага навстречу. Он лишь медленно вынул одну руку из кармана и едва заметно качнул указательным пальцем, подзывая омегу к себе.
Этот жест был страшнее любого крика.
Ноги Чонгука мгновенно одеревенели. Он сделал шаг, едва не споткнувшись о край бордюра. Гравий под подошвами скрипел, как битое стекло. Каждый метр до чугунных ворот казался дорогой на плаху.
Когда Чонгук подошел ближе, он увидел лицо Кима во всех деталях. Челюсти альфы были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки. Глаза сузились в две ледяные щели, в глубине которых клокотала первобытная, слепая ярость. От него разило опасностью — такой дикой, неконтролируемой, с какой Чонгук еще ни разу не сталкивался за все время их кошмарного знакомства.
– Т-Тэхён... – едва слышно выдохнул омега, опуская глаза в землю.
– В машину, – произнес Ким.
Голос альфы прозвучал пугающе тихо, без единой модуляции, словно слова высекали из могильного гранита.
Черный седан стоял на обочине с работающим двигателем. Чонгук на негнущихся ногах обошел автомобиль, открыл заднюю дверь и сел на край сиденья, чувствуя, как крупная, неудержимая дрожь сотрясает все тело от затылка до кончиков пальцев.
Тэхён сел следом. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком, отрезая их от внешнего мира.
– Домой, – бросил альфа водителю через опущенное стекло перегородки. – Быстро.
Стекло поднялось, изолируя заднюю часть салона.
Машина рванула с места с визгом покрышек.
Чонгук сидел, сжавшись в комок, прижав колени к груди и вцепившись пальцами в ткань собственных брюк. Он боялся повернуть голову, боялся даже моргнуть. В замкнутом пространстве автомобиля феромон Тэхёна стоял такой плотной стеной, что у омеги кружилась голова и першило в горле. Это был запах не возбуждения и даже не привычного высокомерия — это был запах чистой, концентрированной жажды разрушения.
Ким не произнес ни слова за всю дорогу. Он сидел рядом, абсолютно неподвижно, глядя прямо перед собой, но его сжатые на коленях кулаки побелели в костяшках. Это молчание давило на психику Чонгука в тысячу раз сильнее, чем любые угрозы. Омега чувствовал, как внутри него нарастает паника, переходящая в настоящую истерику.
Что он сделал не так? Чем он снова провинился? Почему этот человек смотрит на него так, словно собирается разорвать на куски прямо сейчас?
Машина въехала на территорию виллы в Сонбук-доне. Едва колеса замерли на гранитной брусчатке, Тэхён толкнул дверь и вышел. Не успел Чонгук даже пошевелиться, как дверь с его стороны распахнулась настежь.
Сильная рука впилась в воротник его пальто.
– Вылезай! – рявкнул Тэхён.
Рывок был настолько мощным, что Чонгук буквально вылетел из салона на брусчатку, больно ободрав ладонь и колено о шероховатый камень. Он вскрикнул от неожиданности и боли, но альфа не дал ему опомниться. Пальцы Кима перехватили ткань на плече, рывком вздернули омегу на ноги и потащили по ступеням к главному входу.
– Тэхён, пусти! Пожалуйста, больно! – взмолился Чонгук, едва поспевая за его широкими, яростными шагами. – Что случилось?! Что я сделал?!
Ким проигнорировал его слова. Он приложил палец к сенсору, дверь распахнулась, и он буквально швырнул Чонгука внутрь холла.
Омега не удержал равновесие, покачнулся и с грохотом повалился на полированный мрамор, ударившись бедром о край тяжелой консоли. В глазах на секунду потемнело от острой боли. Пальто распахнулось, шарф сполз набок.
Тэхён захлопнул дубовую дверь. Гулкий, тяжелый звук эхом разнесся под высоким потолком пустого особняка. Щелкнули электронные замки, блокируя выход.
Альфа медленно стянул с себя пальто и бросил его прямо на пол. Затем он неторопливо снял пиджак, бросив его следом. Его движения стали размеренными, пугающе расчетливыми, но в глазах по-прежнему полыхал безумный, темный огонь.
Чонгук, задыхаясь от страха, пополз назад по холодному полу, отталкиваясь пятками и ладонями, пока его спина не уперлась в глухую стену из серого сланца. Бежать было некуда.
– Тэхён... умоляю тебя... скажи, в чем дело? – слезы брызнули из глаз омеги, голос сорвался на жалобный, ломкий хрип. – Я ничего не сделал... я просто был у мамы...
Тэхён подошел к нему. Не спеша. Шаг за шагом. Он остановился в полуметре от сжавшегося на полу парня и посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде было столько ледяного презрения и ярости, что Чонгуку показалось, будто температура в холле упала ниже нуля.
– Ты улыбался, – тихо произнес Тэхён.
Слова прозвучали странно, нелепо среди этой гнетущей атмосферы.
Чонгук замер, непонимающе моргая мокрыми ресницами.
– Ч-что?..
– Ты. Ему. Улыбался, – раздельно, с нажимом на каждом слоге повторил Ким. Его ноздри дрогнули, втягивая воздух. – Ты стоял посреди парка на коленях перед каким-то сопливым отродьем и улыбался ему так, словно ты счастлив.
– Это... это был просто ребенок! – в отчаянии выкрикнул Чонгук, прижимая руки к груди. – Он уронил мяч! Я просто вернул ему игрушку, клянусь! Он маленький мальчик!
– Мне плевать, кто он! – внезапно сорвался на оглушительный рык Тэхён.
Этот крик, разорвавший тишину дома, заставил Чонгука вжать голову в плечи и зажмуриться.
– Мне плевать, ребенок это, старик или собака на улице! – Ким сделал шаг вперед и резко наклонился, хватая Чонгука за лацканы пальто и впечатывая его затылком в каменную стену. Раздался глухой стук, в голове омеги взорвалась острая боль. – Ты не имеешь права улыбаться ни одной живой душе в этом мире! Ты понял меня?! Никому!
– Тэхён, пожалуйста, мне больно... – заплакал Чонгук, чувствуя, как чужие пальцы сминают ткань, сдавливая горло. – Не надо... я не хотел...
– Ты не хотел? – лицо Кима исказилось гримасой бешеной, ядовитой ревности. – Я содержу твою мать. Я покупаю твои гребаные лекарства. Я держу тебя при себе, трачу на тебя свое время! А ты смотришь на меня как на чудовище! Ты дрожишь, ты скулишь, ты блюешь в моей ванной, когда я касаюсь тебя! И при этом ты даришь свою улыбку первому встречному выродку в больничном сквере?!
– Он просто ребенок... боже, Тэхён, ты с ума сошел! – в ужасе прошептал Чонгук.
Это было ошибкой.
Слово «сошел с ума» стало спусковым крючком. Что-то окончательно оборвалось в затуманенном яростью сознании альфы.
Воздух со свистом рассекла ладонь.
Удар пришелся наотмашь, открытой рукой, прямо по лицу Чонгука. Звук пощечины прозвучал в пустом холле как выстрел. Голову омеги резко мотнуло в сторону, висок с силой врезался в каменную кладку стены.
Чонгук вскрикнул — высоко, тонко, по-птичьи. Во рту мгновенно появился горячий металлический привкус разбитой губы, перед глазами вспыхнули яркие белые искры.
Он не успел осознать произошедшее, как последовал второй удар — на этот раз кулаком, жестко и безжалостно, в скулу.
– А-а-а! – истошный крик боли вырвался из горла омеги.
Чонгук завалился на бок, закрывая голову руками. Боль была ослепляющей, пульсирующей, разрывающей череп изнутри. Никогда в жизни его никто не бил. Унижения, приказы, принуждение к оральным ласкам — все это было невыносимо, но это было насилием иного рода. Физическая, жестокая расправа настигла его впервые, и ужас перед ней затопил разум до краев.
– Тэхён, нет! Умоляю, не надо! – Чонгук сжался в клубок на ледяном мраморе, подтягивая колени к подбородку и закрывая локтями лицо. – Прости меня! Прости, я больше не буду! Клянусь, я никогда больше не улыбнусь! Не бей меня! Пожалуйста!
– Замолчи! – прорычал Ким.
Тэхён стоял над ним, тяжело дыша. Его аккуратная прическа растрепалась, несколько темных прядей упали на лоб, превращая лицо в маску безумца. В нем проснулся зверь — тот самый, которого с детства сдерживали рамками приличий, миллионными счетами и аристократическим воспитанием, но который теперь вырвался наружу, опьяненный безнаказанностью.
Носок тяжелой туфли Кима врезался Чонгуку прямо в ребра.
Глухой, тошнотворный звук удара о кость.
Из легких омеги с хрипом вышибло весь воздух. Тело выгнулось дугой от невыносимой, пронзающей вспышки боли. Чонгук захрипел, широко распахнув рот, но не смог сделать даже вдоха — диафрагму свело жестокой судорогой. Слезы градом катились из глаз, смешиваясь с кровью, струящейся из рассеченной губы и разбитого носа.
– Ты думал, я буду терпеть твои выходки? – Тэхён опустился на колени прямо поверх свернувшегося парня, наваливаясь всем своим весом, вдавливая его в пол.
Его руки вцепились в волосы Чонгука, безжалостно отрывая его лицо от защищавших его ладоней.
– Смотри на меня! – приказал Ким, встряхивая его голову так, что у омеги лязгнули зубы.
– Т-Тэхён... мама... подумай о... пожалуйста... – хрипел Чонгук, захлебываясь собственной кровью. Левый глаз заплывал, сквозь мутную щель он видел лишь искаженное яростью лицо своего мучителя. – Я умру... ты убьешь меня...
– Не умрешь, – прошипел Тэхён ему прямо в лицо. Капли чужой слюны обожгли разбитую щеку омеги. – Я не позволю тебе сдохнуть так легко. Ты будешь жить. Но ты запомнишь этот день на всю свою оставшуюся жизнь. Твое лицо принадлежит мне. Твои губы принадлежат мне. Твой голос, твое тело, твои гребаные слезы — все это мое!
Кулак альфы снова взлетел и опустился на живот Чонгука.
Удар был поставленным, тяжелым. Внутренности омеги словно разорвало на части. Чонгука вырвало прямо на пол желудочным соком и кровью. Тело забилось в мелких, беспомощных конвульсиях. Он больше не мог умолять. Из его горла вырывались лишь тихие, сиплые, жалобные стоны раненого зверька, которого методично забивают камнями.
– Пожалуйста... хватит... хватит... – шептали разбитые губы в лужу собственной крови на мраморе. – Я все сделаю... все сделаю...
Тэхён нанес еще один удар ладонью — хлесткий, унизительный, по другой щеке, оставляя багровый след на бледной коже. Затем он схватил омегу за подбородок, сжимая пальцы так, что кости затрещали.
– Повтори, чье это, – потребовал Ким, его дыхание было горячим, рваным, безумным. – Чье это лицо, Чонгук? Кому ты принадлежишь?
Чонгук дрожал так сильно, что его плечи подпрыгивали. Боль в ребрах была такой острой, что каждый вдох отдавался вспышкой раскаленной иглы. Он смотрел на Тэхёна единственным видящим глазом, и в этой мутной глубине больше не было даже тени сопротивления. Там остался лишь первобытный, животный ужас перед смертью и абсолютная, окончательная сломленность.
– Твое... – еле слышно, шепотом, со свистом вытолкнул из себя Чонгук. Кровь пузырилась на его губах. – Все твое... Тэхён... только не бей больше... умоляю...
Ким тяжело вздохнул. Напряжение в его теле начало медленно, неохотно спадать. Он еще несколько секунд всматривался в разбитое, залитое слезами и кровью лицо омеги, словно оценивая результат своей работы.
Гнев, бушевавший в нем подобно шторму, постепенно уступал место мрачному, больному удовлетворению. Зверь насытился чужой болью, напился чужим абсолютным подчинением.
Пальцы альфы медленно разжались, выпуская подбородок Чонгука. Голова омеги бессильно упала на пол, щекой прямо в холодную жижу.
Тэхён поднялся на ноги. Он одернул манжеты своей белой рубашки. На ткани правого рукава темнело несколько мелких капель чужой крови. Альфа поморщился с легким брезгливым раздражением, расстегнул пуговицу на манжете и закатал рукава до локтей.
В холле повисла страшная, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сиплым дыханием Чонгука и тихим звоном капель, падающих с консоли.
Чонгук лежал неподвижно. Он боялся пошевелиться, боясь спровоцировать новый удар. Каждый сантиметр его тела пульсировал тупой, раздирающей болью. Ребра горели огнем — скорее всего, трещина, если не перелом. Левая сторона лица онемела и распухла. Но страшнее всего было то, что происходило внутри.
Та крошечная, хрупкая частичка надежды, которая ожила в нем сегодня в больничном саду, когда он улыбнулся чужому ребенку, была растоптана. Вбита кованым ботинком в этот дорогой мрамор. Тэхён уничтожил в нем способность радоваться. Он забрал даже то, что не принадлежало физическому миру.
Шаги альфы удалились в сторону кухни, а затем послышались снова.
Тэхён вернулся. В одной руке он держал серебряное ведерко со льдом и полотенце, в другой — аптечку первой помощи из темного дерева.
Он опустился на колени рядом с лежащим парнем.
Чонгук инстинктивно дернулся, попытался отползти, издав жалобный стон, но альфа мягко, почти бережно перехватил его за плечо.
– Лежи смирно, – негромко произнес Ким.
В его голосе больше не было ярости. Тон стал ровным, бархатистым, пугающе спокойным — тем самым тоном, которым он обычно отдавал приказы или разговаривал со своими породистыми собаками. Это резкое преображение из бежавшего в слепой ярости монстра в заботливого хозяина ужасало сильнее любых ударов.
Тэхён завернул горсть колотого льда в полотенце и осторожно приложил компресс к заплывшему глазу Чонгука.
Холод обжег разбитую кожу. Чонгук зашипел от боли, слезы снова покатились по щекам, смывая подсохшую кровь.
– Потерпи, – тихо сказал Ким, свободной рукой доставая из аптечки ватные диски и флакон с антисептиком. – Ты сам виноват, Чонгук-и. Ты ведь знаешь это?
Омега не ответил. Он лишь мелко кивнул, боясь разомкнуть губы.
– Я ведь предупреждал тебя, – продолжил Тэхён, смочив вату прозрачной жидкостью и начав аккуратно, почти нежно стирать кровь с разбитой губы парня. Каждое прикосновение жгло как огонь. – Ты забываешь свое место. Ты думаешь, что если я покупаю тебе чистую форму и не трогаю тебя целыми днями, то мы равны. Но мы не равны. Ты принадлежишь мне. Целиком.
Тэхён убрал ватный диск, испачканный красным, и выбросил его в ведерко. Затем он кончиками пальцев провел по здоровой щеке Чонгука, заправляя влажную прядь волос ему за ухо. Его ладонь была прохладной, прикосновение казалось ласковым, но Чонгука от этой псевдонежности мутило сильнее, чем от ударов.
– Если ты улыбаешься кому-то другому — ты крадешь то, что принадлежит мне, – прошептал Ким, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось уха омеги. – Я не люблю воров, Чонгук. Воров наказывают. Запомни этот урок. В следующий раз я сломаю тебе пальцы, которыми ты держал тот чертов мяч. Ты меня понял?
– Понял... – просипел Чонгук, зажмуривая здоровый глаз. – Понял, Тэхён...
– Умница, – Ким прижал лед чуть плотнее. – Сейчас обработаем ссадины. Потом я помогу тебе подняться наверх. До понедельника ты останешься здесь. Я вызову врача из нашей частной клиники, он сделает рентген твоих ребер и наложит повязку. В школу с таким лицом тебе нельзя — пойдут ненужные слухи.
Тэхён говорил об этом так буднично, словно планировал расписание на выходные. Избить до полусмерти, а затем вызвать личного врача, чтобы тот зашил раны и зафиксировал кости — в его извращенном понимании мира это было высшим проявлением заботы и абсолютного права собственности.
– Спасибо... – выдавил из себя Чонгук.
Слово сорвалось с его разбитых губ машинально. Это было чудовищно, противоестественно, но его сломленный разум уже начал подстраиваться под правила выживания: благодарить палача за то, что он остановился до того, как остановилось сердце.
Тэхён довольно улыбнулся. На его лице проступило то самое теплое, аристократическое выражение, которое так восхищало наивных омег в академии. Он наклонился и запечатлел мягкий, целомудренный поцелуй на макушке Чонгука, прямо среди перепачканных кровью темных прядей.
– Вот видишь, – ласково произнес Ким. – Ты учишься. Медленно, болезненно, но учишься. Я сделаю из тебя идеальную вещь, Чонгук-и. Ты просто должен перестать сопротивляться.
Чонгук лежал на холодном полу, чувствуя лед на своем лице и стальную хватку на своей душе.
За высокими панорамными окнами виллы окончательно стемнело. Октябрьский ветер срывал последние листья с черных ветвей деревьев, швыряя их в бронированные стекла. Мир снаружи жил своей жизнью — там дети смеялись в парках, матери обнимали сыновей, а люди свободно шли по улицам, не боясь поднять глаза.
Но для Чон Чонгука этот мир умер.
Осталась лишь темная, холодная комната, запах сандала и крови и чудовище, которое держало его на поводке, заставляя благодарить за каждый удар.