← Назад к обзору

наследин

Осколки небесного нефрита

– Пять лет, – негромко произнес Юки, глядя на свое отражение в зеркале прихожей.

Пять лет пролетели как один миг. Сеул стал для него родным. Он привык к шуму мегаполиса, к запаху кофе по утрам и к теплу чужого тела рядом. Но в последние месяцы это тепло стало исчезать, сменяясь ледяным сквозняком отчуждения. Сон Сухо, его Сухо, который когда-то готов был бросить вызов богам ради одного его взгляда, теперь прятал глаза.

Сначала это были «затянувшиеся тренировки» с отцом. Потом — «важные миссии» Ассоциации, о которых Сухо рассказывал сбивчиво, запинаясь на простых деталях. Юки чувствовал ложь. Она горчила на языке, как недозрелый персик. Его божественное чутье, обостренное годами медитаций и битв, кричало о том, что нити их связи истончаются, покрываясь ржавчиной недоверия.

– Ты сегодня снова задержишься? – спросил Юки, наблюдая, как Сухо торопливо завязывает шнурки, не глядя на него.

– Да, пап вызвал в зал. Сказал, нужно проверить новую технику резонанса, – Сухо наконец поднял взгляд, но он был пустым, скользящим. – Не жди меня к ужину, Юки.

Дверь захлопнулась. Юки остался стоять в тишине их общей квартиры. Он знал, что Сон Джинву сегодня улетел в Японию на дипломатический саммит Охотников. Сухо солгал. Снова.

Юки не чувствовал гнева. Внутри него разливалась странная, кристально чистая пустота. Он накинул легкую куртку и вышел следом, растворяясь в тенях так, как умел только он — наследник того, кто мог обмануть само небо.

Он следовал за Сухо до небольшого, уютного кафе в тихом районе Каннама. Юки замер на противоположной стороне улицы, скрытый кроной старого платана. Через широкое витринное окно он увидел их.

Сухо сидел за угловым столиком. Напротив него была девушка — миловидная, с мягкими чертами лица и длинными каштановыми волосами. Она смеялась, а Сухо... Сухо улыбался ей той самой улыбкой, которую Юки считал своей собственной. Он видел, как Сухо накрыл её ладонь своей, как он нежно убрал прядь волос с её лица. В этом жесте не было дружбы. В нем была интимность, выросшая на почве предательства.

Юки смотрел на это зрелище несколько минут. Его сердце не забилось чаще. Золотые руны на его коже не вспыхнули яростью. Напротив, они словно потускнели, признавая поражение. Он понял всё без слов. Пять лет оказались лишь главой в книге, которую Сухо решил дописать с кем-то другим.

– Значит, вот как пахнет конец, – прошептал Юки.

Он развернулся и пошел прочь. Его походка была легкой, почти невесомой. Прохожие не замечали его, словно он уже стал призраком.

Вернувшись в квартиру, Юки действовал методично. Он не крушил мебель, не рвал фотографии. Он просто достал свой старый дорожный рюкзак. Вещей было немного — божественные сущности не склонны к накопительству. Пара смен одежды, книга деда и несколько памятных мелочей.

Последним он коснулся кулона на своей шее — того самого маленького золотого посоха, который Сухо подарил ему в первый год их отношений. Юки медленно расстегнул замок. Металл, когда-то казавшийся теплым, теперь ощущался безжизненным куском железа.

Он положил кулон на кухонный стол, прямо на чистую салфетку. Рядом он не оставил записки. Зачем слова там, где всё сказано тишиной?

Юки закрыл глаза, призывая свою истинную суть. Пространство вокруг него задрожало. Сеул, с его огнями и шумом, начал отдаляться, превращаясь в блеклую декорацию. Один шаг — и город исчез.

***

Гора Хуагошань встретила его привычным туманом и криками диких обезьян. Здесь время текло иначе, и воздух был пропитан такой плотной маной, что обычный человек задохнулся бы через минуту.

Юки поднялся к вершине, где у входа в пещеру Водного Занавеса на каменном троне сидел старик. Сунь Укун выглядел так же, как и пять лет назад — вечный, ворчливый и проницательный.

– Здравствуй, дед, – Юки слегка улыбнулся, подходя ближе.

Старик приоткрыл один глаз, внимательно изучая внука.

– Вернулся, значит. А я уж думал, ты там совсем в человека превратился, оброс заботами и ипотекой.

– Ага, – Юки присел на край камня и вытащил из рюкзака корзину с крупными, налитыми соком персиками. – И у меня твои любимые. Самые лучшие, что нашел в Сеуле.

Сунь Укун взял один плод, с хрустом откусил и довольно зажмурился. Но его взгляд быстро вернулся к Юки.

– На удивление ты слишком спокоен для того, кого предали, – заметил Мудрец, вытирая сок с подбородка. – Я чувствую, как твоя связь со смертным оборвалась. Оборвалась грязно. Почему гора еще не содрогается от твоего рева? Где буря, Юй?

Юки достал флягу с саке, откупорил её и сделал долгий, размеренный глоток. Жидкость обожгла горло, принося странное удовлетворение.

– А смысл, деда? – Юки посмотрел на облака, плывущие под их ногами. – Гневом я ничего не изменю. Прошлое не перепишешь, а от того, что я закачу истерику и разнесу пару кварталов, никому легче не станет. Ни мне, ни ему. Я просто решил тихо исчезнуть. Это честнее.

– Тихо исчезнуть? – старик хмыкнул. – Ты — наследник Небесного Чертога. Мы не исчезаем тихо, мы уходим, хлопая дверью так, что звезды осыпаются.

– Видимо, я научился у людей чему-то другому, – Юки снова отпил из фляги. – На удивление, у меня сейчас очень спокойно на душе. Словно я сбросил тяжелый панцирь, который носил слишком долго. Я любил его, дед. Искренне. Но если он выбрал другой путь... кто я такой, чтобы преграждать ему дорогу своей силой?

Сунь Укун долго молчал, глядя на внука с нескрываемым уважением, смешанным с грустью.

– Ты стал мудрее, мальчик. Или просто окончательно разочаровался. Но здесь тебе всегда рады. Гора помнит твой шаг.

Юки закрыл глаза, слушая шум водопада. Впервые за долгое время он не прислушивался к чужому дыханию, не ждал звонка и не мучился от подозрений. Он был дома.

***

В это же время в доме семьи Сон атмосфера была далека от спокойствия.

Сон Джинву вернулся из Японии раньше срока. Он вошел в гостиную, где Хэ Ин сидела у окна, бледная и растерянная.

– Что случилось? – голос Теневого Монарха заставил тени в углах комнаты сжаться.

– Юки ушел, – прошептала Хэ Ин, протягивая мужу телефон. – Он не отвечает на звонки. Его вещи исчезли из квартиры. А Сухо... Сухо пришел час назад и просто молчит.

Джинву не стал задавать лишних вопросов. Он закрыл глаза, расширяя свое восприятие на весь город. Он искал след Юки — ту самую яркую, золотистую искру, которую невозможно спутать ни с чем. Но Сеул был пуст. Божественная аура исчезла, словно её и не было.

Вместо этого он почувствовал нечто другое. Липкий, гнилостный след лжи, исходящий от его собственного сына.

Джинву направился в комнату Сухо. Он не стучал — дверь распахнулась сама под напором его воли. Сухо сидел на кровати, обхватив голову руками. На столе перед ним лежал тот самый золотой кулон, который Юки оставил на кухне.

– Подними глаза, – тихо, но властно произнес Джинву.

Сухо вздрогнул и медленно поднял голову. В его глазах читался ужас и запоздалое осознание катастрофы.

– Где Юки? – спросил Джинву.

– Я... я не знаю, пап. Он просто ушел. Оставил это и исчез.

– Ты знаешь, почему он ушел, – Джинву сделал шаг вперед, и комната погрузилась в сумерки. – Я чувствую запах другой женщины на твоей одежде, Сухо. Я чувствую, как твоя совесть пытается спрятаться в самых темных углах твоей души. Ты изменил ему.

Сухо сжался, словно от физического удара.

– Это... это вышло случайно, – забормотал он, и слезы начали капать на его колени. – Она просто человек, пап. С ней всё было так просто. Никаких богов, никаких пророчеств, никакой вечной ответственности... Я просто хотел почувствовать себя обычным. С Юки я всегда чувствовал, что должен соответствовать чему-то великому. Я не выдержал.

– Ты не выдержал любви? – Джинву смотрел на сына с такой глубокой скорбью, что Сухо захотелось провалиться сквозь землю. – Юки ради тебя пошел против своего рода. Он усмирил свою дикую природу, он защищал тебя от существ, которых ты даже во сне не видел. Он отдал тебе свою искру, Сухо. А ты променял это на «простоту»?

– Я хотел извиниться! – выкрикнул Сухо, вскакивая. – Я собирался всё рассказать и попросить прощения!

– Поздно, – отрезал Джинву. – Юки не из тех, кто ждет извинений. Он ушел не потому, что обиделся. Он ушел, потому что ты перестал быть для него тем, кем был. Ты разрушил мост, который он строил пять лет.

Джинву подошел к столу и взял кулон. Металл в его руке был холодным как лед.

– Ты даже не представляешь, что ты потерял, – Монарх Теней посмотрел на сына взглядом, в котором больше не было отеческой теплоты. – Ты искал простоты? Что ж, теперь твоя жизнь будет очень простой. В ней больше не будет магии, которую он приносил с собой. Не будет того света, который освещал твой путь.

Джинву развернулся и вышел, оставив Сухо одного в пустой, ставшей внезапно тесной и серой комнате.

***

На горе Хуагошань Юки закончил флягу саке. Он чувствовал, как где-то далеко в Сеуле Сухо плачет над золотым кулоном. Он чувствовал гнев Джинву. Но это всё казалось ему шумом прибоя на другом конце океана.

– Знаешь, дед, – Юки потянулся, чувствуя, как его истинная сила возвращается к нему, заполняя пустоты, оставленные человеческими чувствами. – Наверное, это к лучшему. Мы с ним из разных миров. Тень и Небо могут соприкоснуться на закате, но они никогда не смогут стать одним целым надолго.

– И что теперь? – спросил Сунь Укун, наблюдая, как на лбу внука снова проступает золотая печать лотоса.

– Теперь? – Юки встал, и его красный плащ соткался из самого воздуха, трепеща на ветру. – Теперь я хочу увидеть, как рождаются звезды. Я слишком долго смотрел под ноги, боясь споткнуться о человеческие слабости. Пора вспомнить, каково это — летать.

Он сделал шаг к обрыву. В его душе не было ни капли горечи. Только бесконечное, как само небо, спокойствие. Сухо остался в прошлом, как старый сон, который забываешь с первыми лучами солнца.

Юки прыгнул вниз, но не упал. Под его ногами соткалось золотое облако, и через мгновение он превратился в сияющую точку, исчезающую в вышине.

В Сеуле Сон Сухо еще долго будет смотреть на нефритовую фигурку обезьянки, которая больше никогда не нагреется. А на горе Хуагошань Великий Мудрец будет доедать персики, зная, что его наследник наконец-то стал по-настоящему свободным.

Предательство не сломало Юки. Оно лишь вернуло его туда, где ему всегда было место — к звездам, где нет места лжи, а любовь не требует оправданий.