← Назад к обзору

Не бойся

Осколки фальшивого смирения

Прошло три месяца с того дня, как на лодыжке Чонгука защелкнулось золотое клеймо. Три месяца тишины, прерываемой лишь звоном цепи и тихими шагами Чимина по спальне. За это время Чонгук научился многому: он научился не вздрагивать, когда холодные пальцы мафиози касались его лица, научился вовремя опускать глаза и, самое главное, научился лгать.

Лгать Пак Чимину было сродни прогулке по минному полю. Омега чувствовал страх, как хищник чувствует кровь, но Чонгук заменил страх на апатию. Он стал образцовым пленником. Он ел всё, что приносили, читал книги, которые ему давали, и послушно замирал в объятиях Чимина по ночам, превращаясь в безжизненную мраморную статую.

Чимин, привыкший к сопротивлению, поначалу был подозрителен, но время и идеальное поведение Чонгука сделали своё дело. Жестокий глава мафии, никогда не знавший привязанности, начал верить в свою победу. Ему казалось, что он наконец-то «приручил» своего строптивого альфу.

– Чимин... – Чонгук впервые за долгое время сам обратился к нему по имени, когда они сидели за завтраком.

Чимин оторвал взгляд от планшета с отчетами о поставках оружия и удивленно поднял бровь.

– Да, Чонгук-и?

– Скоро экзамены, – юноша смотрел в свою тарелку, нервно перебирая пальцами край скатерти. – Я... я много занимался здесь, но мне нужно закончить школу. Я не хочу остаться никем. Пожалуйста, позволь мне посещать занятия. Хотя бы последний месяц.

Чимин отставил чашку кофе, и его глаза опасно сузились.

– Ты хочешь выйти на улицу? После того, что произошло в прошлый раз?

– Я не дурак, – Чонгук поднял на него взгляд, в котором светилась тщательно отрепетированная покорность. – Я знаю, что твои люди будут везде. Я знаю, что мне некуда бежать. Ты забрал мою маму, мой дом... У меня осталась только учеба. Позволь мне хотя бы это. Я буду возвращаться сразу после уроков. Клянусь.

Чимин долго молчал, изучая лицо парня. Он видел в этих глазах печаль, но не видел того дикого огня побега, который горел в них раньше. Тщеславие Чимина сыграло с ним злую шутку: он захотел показать всему миру, и прежде всего самому себе, что его власть абсолютна — настолько, что он может позволить своей «птице» летать, зная, что она сама вернется в клетку.

– Хорошо, – наконец произнес Чимин. – Ты будешь ходить в школу. Но под полным контролем. Машина будет довозить тебя до ворот и забирать ровно через пять минут после последнего звонка. Трое охранников будут следовать за тобой по коридорам. Любое отклонение от маршрута — и ты больше никогда не увидишь солнечного света. Понял?

– Да, Чимин. Спасибо.

Чонгук опустил голову, чтобы скрыть вспыхнувший в зрачках лихорадочный блеск. План, который он вынашивал долгие недели, пришел в движение.

***

Первая неделя в школе прошла под неусыпным надзором. Одноклассники шарахались от Чонгука, видя за его спиной угрюмых людей в черных костюмах. Он выглядел иначе: дороже, холоднее, старше. Но внутри него пульсировала одна-единственная мысль: «Сейчас или никогда».

На восьмой день Чонгук рассчитал всё до секунды. Школа «Кёнхи» была старым зданием с запутанной системой подвалов и переходов. Во время большой перемены он зашел в туалет, а его охрана, как обычно, осталась караулить у входа, уверенная, что из этого помещения нет другого выхода.

Но Чонгук знал о техническом люке за бачком унитаза, который вел в вентиляционную шахту столовой. Он был слишком узким для взрослого альфы-охранника, но Чонгук, истощенный за месяцы плена, проскользнул в него, как змея.

Через десять минут он уже был на другой стороне квартала, сбросив школьный пиджак и натянув заранее спрятанную в тайнике за школой куртку. У него не было документов, не было денег, кроме тех, что он потихоньку крал из карманов Чимина по ночам, но у него была воля к жизни.

Когда охрана выбила дверь туалета и обнаружила пустоту, Чонгук уже садился в пригородный автобус, направляющийся к портовому Пусану.

***

Три дня. Три дня Чонгук дышал воздухом свободы, скрываясь в заброшенных доках и питаясь тем, что удавалось купить на гроши. Он надеялся затеряться среди моряков, уплыть на каком-нибудь сухогрузе в Японию или Китай. Он почти поверил, что справился.

Но он недооценил ярость Пака Чимина.

На закате третьего дня, когда Чонгук пытался договориться с капитаном старой рыболовецкой шхуны, порт внезапно осветили прожекторы. Рев моторов заглушил шум прибоя.

Чонгук бросился бежать, но его ноги, ослабшие от голода, запнулись за ржавый трос. Прежде чем он успел подняться, тяжелый ботинок припечатал его ладонь к бетонному пирсу.

– Ты действительно думал, что я тебя не найду? – Голос Чимина, раздавшийся над ним, был тихим, лишенным эмоций, и от этого он казался голосом самой смерти.

Чонгук поднял голову. Чимин стоял на фоне заходящего солнца, его плащ развевался на ветру, а лицо было бледным, почти прозрачным. В его руке была зажата трость, и Чонгук увидел, как дрожат пальцы омеги — не от страха, а от зашкаливающего бешенства.

– Пожалуйста... – только и смог выдохнуть Чонгук, прежде чем удар прикладом пистолета погрузил его в темноту.

***

Проснулся он от запаха крови и дорогого одеколона. Он был в подвале поместья — месте, куда его никогда раньше не заводили. Здесь не было шелковых простыней и золотых цепей. Только холодный бетон, яркая лампа, бьющая в глаза, и массивный деревянный стул, к которому он был привязан.

Чимин сидел напротив, медленно снимая пиджак. Он аккуратно сложил его на край стола, затем начал расстегивать запонки. Каждое его движение было пугающе методичным.

– Я верил тебе, Чонгук-и, – начал Чимин, и его голос в тишине подвала звучал как скрежет металла по стеклу. – Я открыл тебе свой дом. Я позволил тебе выйти. Я даже начал думать, что ты... что ты можешь стать кем-то большим, чем просто игрушкой.

Чимин подошел к нему и внезапно ударил наотмашь. Голова Чонгука дернулась, во рту появился соленый привкус крови.

– Но ты — лжец. Маленький, неблагодарный альфа, который решил, что он умнее меня.

Чимин вытащил из брюк кожаный ремень с тяжелой пряжкой. Он сложил его вдвое, и свист рассекаемого воздуха заставил Чонгука зажмуриться.

– Ты три дня заставлял меня сходить с ума, – Чимин нанес первый удар. Ремень обжег спину Чонгука, разрывая тонкую ткань футболки. – Три дня я не спал, прочесывая каждый притон этой страны!

Удар. Еще один. Чонгук вскрикнул, его тело выгнулось в путах.

– Ты хотел свободы? – Чимин наносил удары один за другим, вкладывая в них всю свою обиду и уязвленную гордость. – Вот твоя свобода! Боль — это всё, что ты заслужил!

Чонгук перестал кричать на десятом ударе. Он только хрипел, чувствуя, как по спине стекают горячие струйки. Его сознание плыло, но Чимин не давал ему отключиться, обливая ледяной водой из ведра.

– Посмотри на меня! – Чимин схватил его за волосы, заставляя смотреть в свои безумные глаза. – Ты никогда больше не сбежишь. Никогда. Я совершил ошибку, оставив тебе надежду. Я думал, что смогу приручить твой дух. Но раз дух не желает покоряться, я заберу у тебя возможность двигаться.

Чимин отбросил ремень и кивнул двум охранникам, стоявшим в тени.

– Положите его на стол.

– Нет... нет, Чимин, умоляю! Что ты делаешь? – Чонгук забился в кресле, когда его начали отвязывать, но только для того, чтобы переложить на длинный металлический стол.

Чимин подошел к шкафчику с инструментами и достал оттуда тяжелый хирургический молоток и долото. Его движения были точными, как у мясника.

– Ты любил бегать, Чонгук-и. Ты любил ходить в школу, бродить по докам... Ты ценил свои ноги больше, чем мою любовь.

– Чимин, пожалуйста! Я буду делать всё! Я буду самым послушным, клянусь! Не надо! – Чонгук рыдал, его голос сорвался на визг, когда охранники навалились на него, прижимая его бедра к столу.

– Я больше не верю твоим клятвам, – холодно ответил Чимин. – Я верю только фактам. А факт в том, что без коленных чашечек ты далеко не уйдешь.

– НЕТ! – Крик Чонгука перекрыл звук удара металла о кость.

Боль была такой силы, что мир взорвался белыми искрами. Чонгук почувствовал, как что-то внутри его колена превратилось в крошево. Он не успел даже осознать это, как второй удар обрушился на другую ногу.

Он не потерял сознание сразу. Он чувствовал, как Чимин, тяжело дыша, отбрасывает инструменты и проводит окровавленной рукой по его волосам.

– Теперь ты всегда будешь там, где я тебя оставлю, – прошептал Чимин ему на ухо, и в его голосе слышалось странное, болезненное облегчение. – Больше никаких побегов. Никакой школы. Только я. Навсегда.

Чонгук смотрел в потолок, и его зрачки медленно расширялись, заполняя всю радужку. Он больше не чувствовал ног. Он вообще ничего не чувствовал, кроме ледяной пустоты, которая заливала его сердце.

***

Через месяц поместье Пак Чимина выглядело так же роскошно, как и всегда. В саду цвели розы, а в большой спальне на втором этаже было тихо.

Чонгук сидел в инвалидном кресле у окна. Его ноги были укрыты тяжелым кашемировым пледом, скрывающим уродливые шрамы и неестественную худобу конечностей, которые больше никогда не смогут держать его вес. Он смотрел на птиц в небе, но в его глазах не было ни тоски, ни желания. Там была только бесконечная, выжженная пустыня.

Дверь открылась, и вошел Чимин. Он выглядел великолепно: в новом костюме, свежий, с мягкой улыбкой на губах. Он подошел к Чонгуку со спины и положил руки ему на плечи.

– Сегодня прекрасная погода, правда? – Чимин наклонился и поцеловал Чонгука в макушку. – Я приказал накрыть обед на террасе. Я сам отвезу тебя туда.

Чонгук не ответил. Он даже не шелохнулся.

– Почему ты молчишь, радость моя? – Чимин повернул кресло к себе и опустился на колени перед юношей. – Ты всё еще злишься? Пойми, я сделал это ради нас. Теперь нам никто не помешает. Тебе больше не нужно бояться мира, потому что твой мир — это я.

Чимин взял безжизненную руку Чонгука и прижал её к своей щеке.

– Скажи мне что-нибудь. Скажи, что ты понимаешь.

Чонгук медленно перевел взгляд на Чимина. В этом взгляде не было ненависти — для ненависти нужны силы, которых у него не осталось. Была только тихая, пугающая покорность сломленного существа.

– Я понимаю, господин Пак, – тихо, бесцветно произнес Чонгук.

Чимин поморщился.

– Я просил называть меня по имени.

– Я понимаю, Чимин, – повторил Чонгук, и его губы тронула слабая, едва заметная улыбка, от которой у Чимина на мгновение перехватило дыхание.

Это была победа. Полная, абсолютная победа, к которой он так стремился. Он сломал альфу, он лишил его ног и воли, он сделал его частью своего интерьера.

Но почему-то, глядя в эти пустые глаза, Чимин чувствовал, как по его собственной спине пробегает холодок. Он получил всё, что хотел. Но в этой тихой, послушной комнате он вдруг понял, что в погоне за трофеем он убил то единственное, что заставляло его сердце биться быстрее.

Он обнял колени Чонгука, прижимаясь лицом к пледу, и закрыл глаза. Чонгук же продолжал смотреть в окно, на свободных птиц, и его пальцы машинально поглаживали голову омеги, словно он ласкал опасного, но глубоко несчастного зверя, который запер их обоих в одной клетке — одного без ног, другого без души.