Не маг
Следы на снегу и эхо бесконечности
Зима в горах префектуры Иватэ не знала пощады. Снег ложился плотным саваном, укрывая крышу старого дома и превращая окружающий лес в лабиринт из белых призраков. Сугуру стоял на крыльце, кутаясь в тяжелое темное кимоно. Ему было чуть за двадцать, но в его взгляде застыла мудрость — или, возможно, усталость — человека, прожившего несколько жизней.
– Папа, смотри! Я нашла спящий цветок!
Звонкий голос разрезал морозный воздух. Из-за сугроба вынырнула маленькая фигурка в ярко-красном пуховике. Мизуки было пять лет. Она была живым воплощением всего, что Сугуру пытался скрыть от мира: копна темных волос, непослушными вихрами выбивающаяся из-под шапки, и серые, как зимнее небо, глаза. В этих глазах не было искры проклятой энергии, только чистый, незамутненный восторг ребенка, открывающего мир.
Она подбежала к нему, протягивая на варежке замерзший бутон, чудом уцелевший под снегом. Сугуру присел на корточки, и его лицо мгновенно смягчилось.
– Это подснежник, милая. Он не спит, он просто ждет своего времени. Как и всё в этом мире.
– А ему не холодно? – Мизуки смешно сморщила нос, разглядывая цветок. – У него же нет такой теплой куртки, как у меня.
– У него есть земля, которая его греет, – Сугуру осторожно коснулся её щеки, раскрасневшейся от холода. – И надежда на весну. Идем в дом, чай уже остывает.
Внутри пахло сушеными травами, имбирем и старым деревом. Сугуру приложил колоссальные усилия, чтобы этот дом выглядел как самое обычное жилище обычного человека. Здесь не было проклятых инструментов, не было свитков с техниками. Только книги по ботанике, истории и детские сказки.
Мизуки уселась за низкий стол, болтая ногами. Она была удивительно спокойным ребенком, лишенным той гиперактивности, которой славился её биологический отец. Но иногда в её жестах — в том, как она наклоняла голову, или в её внезапной, ослепительной улыбке — Сугуру видел призрака Сатору. Это было болезненное напоминание о том, что он украл у них обоих.
– Папа, а почему к нам никогда не приходят гости? – вдруг спросила она, обхватывая кружку с чаем маленькими ладошками. – Только тетя Сёко. Но она всегда пахнет больницей и грустью.
Сугуру замер, разливая чай. Вопрос был ожидаемым, но от этого не менее трудным.
– Мы живем здесь, чтобы быть в безопасности, Мизуки. Мир снаружи... он очень шумный. Иногда людям нужно немного тишины, чтобы понять самих себя.
– Но тетя Сёко говорит, что у тебя был друг, – она хитро прищурилась. – Очень сильный и очень шумный. Как гром. Где он сейчас?
Гето почувствовал, как сердце пропустило удар. Сёко всегда была слишком откровенна, даже когда дело касалось запретных тем.
– Он остался в том шумном мире, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Он делает очень важную работу. Защищает людей.
– Как супергерой из моих книжек? – глаза девочки загорелись.
– Вроде того, – Сугуру горько усмехнулся. – Только супергерои в книжках не забывают о тех, кто им дорог.
Мизуки замолчала, задумчиво разглядывая пар, поднимающийся от кружки. Она была лишена магического зрения, но обладала пугающей детской интуицией.
– Я думаю, он просто не знает, где нас искать, – заключила она. – Если бы он знал, он бы прилетел. Гром ведь всегда находит землю, правда?
Сугуру не ответил. Он встал и подошел к окну. Барьеры, которые он обновлял каждое утро, вибрировали под напором зимней стужи. Он стал мастером маскировки. Его проклятая энергия теперь текла иначе — она не расширялась, а сворачивалась внутрь, создавая плотный панцирь. Для любого мага, проходящего мимо, этот дом выглядел бы как пустое место, естественная складка ландшафта.
Но он знал, что время работает против него. Мизуки росла. Скоро ей нужно будет идти в школу, общаться с другими детьми. Она не была магом, и это было его величайшим благословением. Она не видела уродливых тварей, цепляющихся за плечи прохожих. Она не чувствовала вони гниющих эмоций. Но она была дочерью двух сильнейших магов, и её существование само по себе было аномалией, которую мир рано или поздно захочет исправить.
Вечером, когда Мизуки уснула, свернувшись калачиком под теплым футоном, Сугуру вышел в сени. Там, в тени, его ждала Сёко. Она появлялась раз в несколько месяцев, привозя редкие лекарства и новости из Токио.
– Ты выглядишь как привидение, Сугуру, – сказала она вместо приветствия, прикуривая сигарету. Дым тут же растворился в морозном воздухе.
– Здравствуй, Сёко. Проходи, она спит.
Они сели на кухне. Сёко долго молчала, разглядывая свои руки.
– Сатору сошел с ума, – наконец произнесла она. – Нет, не в том смысле, что он начал крушить здания. Он стал... холодным. Он больше не носит очки, только повязку. Говорит, что Шесть Глаз видят слишком много ненужного. Он ищет «искажения» в пространстве. Он уверен, что ты не просто ушел, а создал карманное измерение.
– Пусть ищет, – Сугуру сжал пальцы в замок. – Здесь нет искажений. Здесь обычная жизнь.
– Обычная жизнь для омеги, который в одиночку воспитывает ребенка Сатору Годжо? – Сёко горько усмехнулась. – Не обманывай себя. Ты истощен. Твои запасы проклятой энергии на пределе. Ты тратишь всё на барьеры. Что ты будешь делать, когда нагрянет очередное проклятие особого ранга? Ты ведь даже не поглощаешь их больше, боишься, что Мизуки почувствует твою тьму.
– Она ничего не чувствует, – отрезал Гето. – Она чиста.
– Именно поэтому она в опасности! – Сёко подалась вперед. – Она не может защититься. Если барьер падет, любое низшее проклятие сожрет её, а она даже не поймет, что происходит. Ты строишь замок из песка, Сугуру.
– Я строю дом! – его голос сорвался на шепот, полный боли. – Я даю ей то, чего не было у нас. Выбор. Она может стать врачом, учителем, художником. Она не будет «сосудом» или «инструментом».
Иэйри вздохнула, туша сигарету о край блюдца.
– Сатору начал интересоваться архивами клана. Он ищет упоминания об омегах-магах, которые рожали детей без проклятой энергии. Он что-то нащупал, Сугуру. Твоя «завеса» в тот день в колледже... он до сих пор анализирует её в своей голове. Шесть Глаз не забывают ничего. Он понял, что ты его обманул. Он просто не знает, в чем именно.
– Ему не нужно знать.
– А если она заболеет? – Сёко пристально посмотрела на него. – Обычные человеческие болезни. Ты не сможешь лечить её проклятой энергией, это убьет её ткани, в которых нет сопротивляемости к магии. Тебе придется везти её в настоящую больницу. И тогда ты засветишься.
Сугуру промолчал. Он знал, что она права. Каждый день был битвой, которую он вел сам с собой.
– Сатору спрашивал о тебе вчера, – тихо добавила Сёко. – Он спросил: «Сёко, если бы Сугуру хотел спрятать что-то драгоценное, он бы спрятал это в самом темном месте или в самом светлом?».
– И что ты ответила?
– Я ответила, что ты бы спрятал это там, где Сатору никогда не догадается посмотреть. В тишине.
Гето закрыл лицо руками. Тишина. Она была его союзником и его врагом.
Ночью ему приснился сон. Он стоял на поле боя, вокруг были руины Токийского магического колледжа. Сатору стоял напротив, его повязка была сорвана, а глаза светились нечеловеческим светом. Он держал за руку Мизуки. Девочка плакала, пытаясь вырваться, но Сатору не видел её слез. Он смотрел только на Сугуру.
– Почему ты не сказал, что тишина может быть такой громкой? – спросил Сатору, и его голос отозвался громом в небесах.
А затем Мизуки начала исчезать, превращаясь в пепел, потому что в мире Сильнейшего не было места для тех, кто не владел бесконечностью.
Сугуру проснулся в холодном поту. Он мгновенно вскочил и бросился к футону дочери. Мизуки спала, разметав волосы по подушке. Её дыхание было ровным и спокойным.
Он опустился на колени рядом с ней, чувствуя, как колотится его собственное сердце.
– Я не отдам тебя, – прошептал он, касаясь её лба. – Ни ему, ни этому миру.
На следующее утро снег перестал идти. Небо прояснилось, открывая пронзительную синеву. Мизуки выбежала во двор, радуясь солнцу.
– Папа, смотри! Птицы вернулись!
Сугуру вышел вслед за ней. Он посмотрел в небо и вдруг замер. Там, высоко в стратосфере, за пределами видимости обычного человеческого глаза, что-то изменилось. Воздух едва заметно завибрировал.
Это было похоже на легкое прикосновение к коже. Холодное, чистое и бесконечное.
Сатору.
Он не нашел их. Еще нет. Но он был близко. Его присутствие ощущалось как статическое электричество перед бурей. Он прочесывал префектуру, дюйм за дюймом, используя свою новую способность расширять восприятие Шести Глаз на огромные расстояния.
– Мизуки, зайди в дом, – голос Сугуру был тихим, но в нем прозвучала такая сталь, что девочка мгновенно остановилась.
– Но папа, там так красиво...
– Сейчас же, – он подошел и взял её за руку.
В этот момент барьер над домом издал тонкий, почти ультразвуковой звон. Словно кто-то невидимый провел огромным смычком по натянутой струне.
Сугуру понял: Сатору не увидел их. Он почувствовал отсутствие. Идеальное, прямоугольное пятно «ничего» посреди леса, полного естественных шумов проклятой энергии. Для Шести Глаз пустота была такой же подозрительной, как и яркий свет.
– Папа, мне страшно, – Мизуки прижалась к его ноге. – Воздух... он кусается.
Она чувствовала это. Даже не будучи магом, она ощущала давление альфы, которое Сатору больше не считал нужным сдерживать.
– Не бойся, – Сугуру подхватил её на руки и зашел в дом, плотно закрыв дверь.
Он сложил руки в печати. Его проклятая энергия вспыхнула, заполняя комнаты. Он начал вливать в барьер всё, что у него осталось, пытаясь имитировать фон окружающей среды, слиться с лесом, стать деревом, камнем, снегом.
Снаружи послышался мягкий хлопок — звук преодоления звукового барьера на низкой высоте.
Сугуру стоял посреди кухни, прижимая к себе дочь. Он слышал, как его собственная кровь шумит в ушах. Мизуки спрятала лицо у него на груди.
– Папа, там гром? Ты же говорил, что гром бывает только летом.
– Это особенный гром, милая. Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу.
Он ждал. Секунды растягивались в вечность. Он чувствовал, как Сатору парит где-то над верхушками деревьев. Он представлял его: парящего в воздухе, с повязкой на глазах, склонившего голову набок, прислушивающегося к вибрациям реальности.
«Уходи», – молил Сугуру про себя. – «Пожалуйста, просто уходи. Оставь нам эту тишину. Ты сильнейший, у тебя есть всё. У меня есть только она».
Тень скользнула по окнам. Давление стало почти невыносимым. Мизуки всхлипнула, и Сугуру еще крепче сжал её, окутывая своей энергией, создавая для неё маленький кокон безопасности.
А затем... давление начало спадать.
Вибрация воздуха стала тише, удаляясь на север. Сатору Годжо, Сильнейший, пролетел мимо, решив, что эта зона пустоты — лишь очередной сбой в его обостренном восприятии или след старого барьера, оставленного каким-нибудь бродячим магом.
Сугуру опустился на стул, чувствуя, как его ноги становятся ватными. Он тяжело дышал, лоб покрылся испариной.
– Всё? – прошептала Мизуки, открывая один глаз. – Гром ушел?
– Да, – Сугуру поцеловал её в макушку. – Ушел.
Он понимал, что это была лишь отсрочка. Сатору вернется. Он всегда возвращался. Его природа не терпела загадок, а Сугуру Гето был самой большой загадкой в его жизни.
– Папа, а почему ты плачешь? – Мизуки протянула руку и вытерла слезу с его щеки.
– Я не плачу, милая. Это просто снег растаял.
Сугуру посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он знал, что рано или поздно ему придется сделать выбор. Либо продолжать бежать, сжигая себя дотла, либо выйти навстречу этому грому и показать ему правду.
Но глядя на серые глаза дочери, в которых не было ни капли магии, он понимал: он будет бежать до самого края света. Потому что правда Сатору Годжо — это бесконечность, в которой нет места для маленького цветка, ждущего свою весну.
– Идем, – сказал Сугуру, вставая. – Нам нужно собрать вещи.
– Мы опять переезжаем? – в голосе девочки послышалась легкая грусть.
– Да. Нам нужно найти место, где тишина еще глубже.
Он не знал, существует ли такое место. Но он знал одно: пока он дышит, Шесть Глаз не увидят Мизуки. Он станет её завесой, её барьером, её личным проклятием, если потребуется.
Вечером, когда они покидали дом, Сугуру в последний раз обернулся. На свежем снегу остались их следы — взрослые и совсем крошечные. Он взмахнул рукой, и поток проклятой энергии стер их, заметая всё ровным белым слоем.
Мир магов остался где-то там, за горизонтом, в ослепительном сиянии Шести Глаз. А здесь, в сумерках, Сугуру Гето уходил в неизвестность, неся на руках свою единственную победу над судьбой.
Ребенка, который никогда не станет магом. Ребенка, который был его спасением. И его окончательным падением.