← Назад к обзору

Не ной

Гроза в сердце и чай с привкусом дома

За окном репетиционной базы разверзлись хляби небесные. Дождь был таким сильным, что казалось, будто кто-то наверху выливает на город цистерны ледяной воды. Грохот капель по железной крыше заглушал даже мысли. Внутри помещения было уютно и душно: пахло пылью, нагретыми лампами усилителей и легким ароматом яблочного табака.

Свет внезапно мигнул и погас. На секунду в комнате воцарилась абсолютная тьма, прерываемая лишь тусклым свечением экрана ноутбука, по которому шел какой-то второсортный ужастик.

– Блядь, на самом интересном месте! – возмутился Хоби, чей силуэт в темноте угадывался только по светящимся кончикам синих дред. – Там сейчас этого чувака в маске должны были расчленить бензопилой, а у нас спецэффекты от электросети.

– Заткнись, Хоби, – лениво отозвался Кремлин. Он лежал на старом, изъеденном молью ковре, положив голову на колени Гвен. Его бесконечные волосы змеились по ворсу, переплетаясь с проводами от гитар. – Этот фильм — полная херня. Анатомия там страдает так же сильно, как твоё чувство такта.

– Ой, посмотрите на него, – Гвен фыркнула, но её рука привычно и почти нежно перебирала пряди Кремлина, выплетая из них мелкие косички. – Наш великий знаток расчлененки подал голос. Крем, ты просто завидуешь, что у того маньяка бензопила больше, чем твой медиатор.

– Мой медиатор творит вещи пострашнее, детка, – Кремлин приоткрыл один глаз, и в слабом свете ноутбука его ехидная ухмылка выглядела почти демонически.

Вагнер, сидевший в углу на перевернутом ящике, молчал, прислушиваясь к шуму дождя. Он был как громоотвод для этой безумной компании — спокойный, мощный и всегда начеку.

Внезапно в тяжелую железную дверь постучали. Ритм был странным — три коротких удара, пауза и еще один.

– Кого там принесло в такой потоп? – проворчал Вагнер, поднимаясь. – Если это Ян пришел извиняться, я его спущу с лестницы без помощи гравитации.

– Ян в такой дождь носа из своей золотой клетки не высунет, – Кремлин сел, потягиваясь до хруста. – У него же прическа испортится и самооценка намокнет.

Вагнер подошел к двери и тяжело повернул засов. На пороге, окутанный облаком водяной пыли, стоял мальчишка лет тринадцати. Он был промокшим до нитки: старая куртка прилипла к плечам, а с коротких темных волос ручьями стекала вода. В руках он прижимал к груди какой-то сверток, завернутый в несколько слоев полиэтилена.

– Эдмон? – голос Кремлина изменился мгновенно. Исчезла саркастичная хрипотца, исчез яд. Осталось только неприкрытое, острое беспокойство.

Кремлин подскочил с ковра так быстро, что Гвен едва успела убрать руки. Его движения были дергаными. Первым делом он схватил со стола почти полную бутылку виски и, не глядя, сунул её за спину Гвен.

– Спрячь, живо! – шикнул он ей, а затем бросился к брату. – Ты что здесь делаешь, мелкий? Ты с ума сошел? На улице же апокалипсис!

Мальчик, которого звали Эдмон, шмыгнул носом и неловко улыбнулся. Он был удивительно похож на Кремлина, но без той ледяной корки на сердце. Те же глаза, те же черты лица, но взгляд был теплым и доверчивым.

– Привет, Крем, – Эдмон протянул сверток. – Ты тетрадь забыл утром. Ту, синюю, где ты новые песни пишешь. Я подумал, что она тебе сегодня понадобится... Ты же говорил, у вас репетиция важная.

Кремлин замер, глядя на брата. На его бледном лице, обычно тронутом лишь синевой недосыпа, вдруг проступил здоровый, густой румянец — то ли от гнева, то ли от смущения.

– Тетрадь? – Кремлин сорвался на крик, который, впрочем, звучал скорее как отчаянное ворчание наседки. – Из-за какой-то сраной тетради ты перся через весь город в грозу? А если бы тебя молнией пришибло? Или ты бы легкие выплюнул к утру? Ты о чем думал, придурок мелкий?

– Я на автобусе... почти всё время, – тихо оправдывался Эдмон, поеживаясь от холода.

Вагнер, не говоря ни слова, подошел сзади, накинул на плечи мальчика свое огромное полотенце и подтолкнул его вглубь комнаты.

– Хватит орать, Крем, – басовито произнес гигант. – Он уже здесь. Пойду поставлю чайник. У нас там завалялся какой-то травяной сбор, который Гвен приносила.

– Да, и печенье в ящике посмотри! – крикнула Гвен, уже вскакивая на ноги. Она подлетела к Эдмону, помогая ему стянуть мокрую куртку. – Привет, Эд! Ты герой, честное слово. Твой брат просто старый ворчливый дед, не слушай его.

Хоби, который до этого момента наблюдал за сценой с открытым ртом, наконец пришел в себя. Он спрыгнул с подоконника и подошел к мальчику, с любопытством разглядывая его синие дреды.

– О-о-о, так это и есть легендарный младший брат? – Хоби широко улыбнулся и протянул руку для приветствия. – Я Хоби. Новый гитарист этой банды. Приятно познакомиться с человеком, который не боится Кремлина в режиме берсерка.

Эдмон робко пожал руку.

– Я видел тебя на фото в телефоне у Гвен. Ты круто выглядишь.

– Ты слышал? – Хоби обернулся к Кремлину, который всё еще стоял рядом, скрестив руки на груди и пытаясь сохранить суровый вид. – Мелкий шарит в стиле! Крем, почему ты его прятал? Он же в сто раз адекватнее тебя.

Кремлин фыркнул, но гнев в его глазах окончательно сменился какой-то щемящей нежностью, которую он явно пытался скрыть. Он подошел к брату, грубовато взъерошил его мокрые волосы и буркнул:

– Садись на ковер, горе луковое. Сейчас чай будет. Если завтра затемпературишь — я тебя лично в больницу сдам, понял?

– Понял, Крем, – Эдмон послушно уселся на ковер, кутаясь в полотенце Вагнера.

Через десять минут в комнате стало еще уютнее. Вагнер разлил горячий чай по разнокалиберным кружкам. Свет дали, и тусклые лампы под потолком залили репетиционную мягким желтым светом. Кремлин сидел рядом с братом, следя за каждым его глотком так, будто в чае было лекарство от всех болезней мира.

Хоби, не умеющий долго молчать, устроился напротив Эдмона.

– Ну, рассказывай, Эд, – начал он, подмигивая. – Каково это — жить с этим зеленым чудовищем? Он заставляет тебя учить тексты его песен перед сном?

Эдмон рассмеялся, и этот звук был таким чистым, что Кремлин невольно отвернулся, пряча улыбку в своей кружке.

– Нет, он добрый на самом деле. Только ругается много. И музыку громко включает, когда думает, что я сплю. А еще он готовит... ну, съедобно. Иногда.

– «Иногда»? – возмутился Кремлин. – Я вчера тебе сделал отличную яичницу!

– Ты её пересолил, Крем. Опять, – Эдмон перевел взгляд на Хоби. – А ты правда умеешь играть так, что стены дрожат?

– Еще как! – Хоби зажегся. – Мы с твоим братом устроим такой шум, что бесы в радиусе трех миль сами в ад попрыгают от греха подальше. Кстати, Кремлин говорил, ты тоже чем-то увлекаешься?

Эдмон внезапно покраснел — еще гуще, чем Кремлин до этого. Он опустил глаза в кружку.

– Я... я рисую немного. И в школе в театральный кружок записался.

– О-о-о, актер! – Гвен восторженно захлопала в ладоши. – Будешь играть главных героев и разбивать сердца?

Эдмон замялся, бросил быстрый взгляд на Кремлина, который в этот момент внимательно изучал этикетку на пачке печенья, и вдруг выпалил, глядя на Хоби:

– На самом деле, я пошел туда из-за одного мальчика. Его зовут Виктор. Он играет главную роль в постановке, а я... я просто в массовке. Но он такой классный.

В комнате повисла тишина. Кремлин поперхнулся чаем, и Вагнеру пришлось ощутимо хлопнуть его по спине.

– Что? – Кремлин уставился на брата, округлив глаза. – Какой еще Виктор? Ты мне ничего не говорил!

Эдмон сжался под взглядом брата, но Хоби тут же подался вперед, перехватывая инициативу.

– Виктор, значит? – Хоби ободряюще улыбнулся. – И как он? Красивый? Талантливый? Или просто умеет красиво стоять в свете софитов?

– Он очень умный, – тихо сказал Эдмон, воодушевленный интересом Хоби. – Он читает много книг и знает всё про старое кино. И он единственный, кто не смеялся, когда я забыл слова на репетиции. Он подошел и сказал, что у меня голос красивый.

– О-о-о, чувак, это классика! – Хоби щелкнул пальцами. – Поддержка в трудную минуту — это плюс сто очков к симпатии. Крем, слышишь? У твоего брата отличный вкус.

Кремлин сидел, застыв как изваяние. Его лицо приобрело странный оттенок — смесь шока, растерянности и чего-то еще, подозрительно похожего на ревность.

– Ты... ты влюбился? – наконец выдавил он. – В пацана из кружка?

– Ну да, – Эдмон поднял голову, и в его взгляде промелькнула та самая фамильная бесстрашность. – А что такого? Ты же сам говорил, что главное — быть честным с собой.

Кремлин открыл рот, чтобы что-то сказать, закрыл его, снова открыл и в итоге просто тяжело вздохнул, закрыв лицо ладонью.

– Говорил, – пробормотал он сквозь пальцы. – Блядь, я это говорил. Но я думал, тебе еще рано об этом думать! Тебе тринадцать! Тебе надо думать о математике и о том, как не промокнуть под дождем!

– Математика скучная, – резонно заметил Эдмон. – А Виктор — нет.

Хоби громко расхохотался, хлопая себя по коленям.

– Кремлин, ты посмотри на него! Он тебя уделал твоими же аргументами! Эд, ты мой кумир. Слушай, а этот Виктор знает, что у тебя брат — самый отбитый охотник на бесов в этом полушарии?

– Нет, – Эдмон улыбнулся. – Я сказал, что Крем работает в охране. Не хотел его пугать.

– «В охране»! – Гвен едва не свалилась с ковра от смеха. – Наш Кремлин — охранник! Боже, я это запишу.

Кремлин наконец опустил руку. На его щеках всё еще горел румянец, но взгляд смягчился. Он посмотрел на Эдмона — такого маленького, искреннего и беззащитного в этом огромном полотенце — и почувствовал, как внутри всё переворачивается от нежности. Весь его цинизм, вся его грубость и матерные шутки были броней для внешнего мира. Но здесь, перед этим мальчиком, броня давала трещину.

– Ладно, – буркнул Кремлин, притягивая брата к себе под мышку. – Виктор так Виктор. Но если он тебя обидит — скажи мне. Я не буду его пугать. Я просто приду на его репетицию и посмотрю на него. Очень внимательно.

– Крем, не надо, – засмеялся Эдмон, прижимаясь к брату. – Ты его напугаешь своими волосами и татуировками.

– А я буду стоять рядом и играть зловещие мелодии! – добавил Хоби. – Будем работать как плохой и очень плохой полицейский.

Вагнер, который всё это время стоял у окна, обернулся и тепло улыбнулся этой картине.

– Дождь кончается, – сказал он. – Крем, тебе пора вести мелкого домой, пока он окончательно не уснул на этом ковре.

Кремлин кивнул. Он встал, помогая Эдмону подняться, и начал заботливо застегивать на нем куртку, проверяя, плотно ли прилегает воротник.

– Так, тетрадь я забираю, – Кремлин взял сверток. – Спасибо, Эд. Но больше так не делай. Никогда. Понял? Мои песни не стоят того, чтобы ты рисковал здоровьем.

– Стоят, – упрямо ответил мальчик. – Они очень красивые. Даже те, где много плохих слов.

Кремлин на секунду замер, его горло перехватило. Он быстро отвернулся, делая вид, что ищет свои ключи.

– Всё, пошли, актер. Хоби, Гвен — увидимся завтра. И если я услышу хоть одну шутку про «охрану» или яичницу — я вам гитары переломаю.

– Спокойной ночи, охранник! – крикнул Хоби вслед, когда братья выходили за дверь.

Когда шаги затихли, Хоби повернулся к Гвен. Его лицо стало серьезным.

– Знаешь, – тихо сказал он. – Я думал, Кремлин — это просто сгусток ярости и сарказма. Но то, как он смотрит на этого мелкого... Черт, Гвен, я теперь понимаю, почему он такой. Он же за него любого порвет.

– Он за него уже рвал, – Гвен вздохнула, убирая пустые кружки. – Ты не знаешь и половины того, через что они прошли. Кремлин живет ради этого мальчика. Всё, что он делает — охота, музыка, эта гнилая общага — всё ради того, чтобы у Эдмона была жизнь лучше, чем была у них в детстве.

Хоби посмотрел на дверь, за которой скрылись братья. В его голове уже рождались новые ритмы — не разрушительные и хаотичные, а сильные, поддерживающие, как биение сердца.

– Значит, мы должны сделать эту группу великой, – произнес Хоби. – Чтобы Кремлин мог перестать быть «охраной» и стал тем, кем он является на самом деле. Королем этого чертова шума.

Вагнер молча кивнул, и в тишине репетиционной, нарушаемой лишь редким каплем за окном, это прозвучало как клятва.

А на улице, шагая по лужам, Кремлин крепко держал брата за руку. Дождь почти перестал, и в разрывах туч показалась бледная луна.

– Крем? – позвал Эдмон.

– М-м?

– А ты правда не против Виктора?

Кремлин вздохнул, выпуская облачко пара.

– Если он сделает тебя счастливым, Эд... я буду не против даже если он окажется сыном налогового инспектора. Но если он хоть раз заставит тебя плакать — я научу его, что такое настоящая драма. Понял?

– Понял, – Эдмон улыбнулся и покрепче сжал руку брата.

В этот вечер Кремлин не чувствовал ни холода, ни усталости. В его кармане лежала синяя тетрадь, а рядом шел единственный человек, ради которого стоило жечь мосты и строить новые миры. И, возможно, где-то в глубине души он был даже благодарен дождю за то, что тот привел брата именно сегодня. Потому что сегодня он окончательно понял: его семья — это не кровь и не прошлое, а те, кто приносит тебе тетрадь с песнями в самую сильную грозу.