← Назад к обзору

Не ной

Шрамы под изумрудным шелком

Съемная квартира на окраине города встретила их привычным запахом старой проводки и дешевого стирального порошка. Здесь не было дизайнерской мебели, как у родителей Яна, или стерильной чистоты, но здесь было то, чего Кремлин не чувствовал ни в одном другом месте — безопасность.

Эдмон, всё еще немного дрожащий от холода, сразу ушел переодеваться, а Кремлин принялся за ужин. Кухня была крошечной, и его длинные волосы постоянно норовили зацепиться за ручки шкафчиков, поэтому он раздраженно перекинул тяжелые косы через плечо.

Вскоре хлопнула входная дверь. Вагнер вошел, стряхивая капли дождя с белых дред. Его массивная фигура сразу заполнила всё пространство прихожей.

– Мелкий согрелся? – коротко спросил он, проходя на кухню.

– Пьет чай. Вроде не развалился, – отозвался Кремлин, помешивая макароны в кастрюле. – Садись, Ваг. Сейчас кормить буду.

Когда они втроем уселись за шаткий стол, в комнате повисла странная тишина. Эдмон, обычно бодрый и разговорчивый, молча ковырял вилкой в тарелке. Его глаза подозрительно блестели в свете тусклой лампочки.

– Эй, Эд, ты чего? – Кремлин отложил вилку, его голос мгновенно утратил привычную жесткость. – Макароны пересолил? Или Хоби тебя напугал своими байками про анархию?

Мальчик шмыгнул носом, попытался улыбнуться, но вместо этого по его щеке скатилась крупная слеза, упав прямо в тарелку. Через секунду он уже вовсю всхлипывал, закрыв лицо ладонями.

– Воу, воу, тише, – Кремлин подорвался со стула и присел рядом с братом на корточки. – Мелкий, ты чего? Что случилось? Кто тебя обидел? Если это тот парень из школы, я ему...

– Нет, Крем! – выкрикнул Эдмон сквозь слезы. – Виктор... он не обижал меня. Просто... его больше нет в кружке.

Кремлин растерянно переглянулся с Вагнером. Тот нахмурился, положив тяжелую ладонь на стол.

– Уехал? – спросил Вагнер.

– Нет, – Эдмон вытер слезы рукавом кофты. – На прошлой неделе он попал в аварию. Сбил какой-то урод на мотоцикле. У него сложная травма ноги. Врачи сказали, что он больше не сможет танцевать или активно двигаться на сцене. Он теперь... он теперь с тростью ходит, Крем. Ему всего четырнадцать, а он ходит с палкой, как старик.

Мальчик снова зашелся в рыданиях, его плечи мелко дрожали.

– Он бросил кружок, потому что не хочет, чтобы его жалели. Он сидит в библиотеке один, и когда я подошел к нему сегодня, он даже не поднял глаз. Сказал, чтобы я шел репетировать свою роль, потому что у него больше нет будущего в театре.

Кремлин почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он обнял брата, прижимая его голову к своему плечу. Его длинные изумрудные волосы укрыли Эдмона, словно защитный кокон.

– Послушай меня, – тихо сказал Кремлин, поглаживая брата по спине. – Травма — это дерьмово. Но это не конец. Виктор сейчас в яме, Эд. В такой же глубокой и темной яме, в какой был я, когда мы сбежали. Ему кажется, что мир закончился, потому что он потерял часть себя.

– Но он такой грустный, Крем... – прошептал мальчик.

– Значит, ты должен быть тем, кто принесет ему свет, – Кремлин отстранился и серьезно посмотрел брату в глаза. – Не жалей его. Ни в коем случае. Ему сейчас тошно от жалости. Приди к нему завтра и скажи, что тебе плевать на его трость, но тебе не плевать на его мозги. Заставь его спорить с тобой о книгах или фильмах. Просто будь рядом. Трость не мешает быть человеком, Эдмон.

Вагнер кивнул, подтверждая слова друга.

– Твой брат прав, мелкий. Те, кто ходят со шрамами, часто сильнее тех, у кого кожа гладкая. Просто Виктору нужно время, чтобы это понять. А ты ему поможешь.

Эдмон понемногу успокаивался, впитывая уверенность, исходящую от двух старших парней. Он еще пару раз шмыгнул носом и наконец кивнул.

– Спасибо. Я... я попробую. Завтра принесу ему ту книгу про старый Голливуд, которую он искал.

– Вот и молодец, – Кремлин щелкнул брата по носу. – А теперь ешь, пока Вагнер не сожрал твою порцию. Он сегодня голодный как бес.

***

В это же время на другом конце города, в квартире Хоби, было непривычно тихо. Дождь всё еще барабанил по стеклам, создавая монотонный, усыпляющий шум. Гвен ворочалась на диване в гостиной, кутаясь в плед. Её глаза были широко открыты, а в голове роились мысли о завтрашней репетиции, о Яне, о странном взгляде Кремлина, когда он смотрел на брата.

Дверь в комнату тихо скрипнула. Хоби вошел, стараясь не шуметь. В руках он держал стакан воды и небольшую белую таблетку.

– Не спится? – прошептал он, присаживаясь на край дивана.

– Мысли громкие, – Гвен приподнялась на локтях, потирая виски. – Кажется, я перепила кофе на базе.

– Держи, – Хоби протянул ей стакан. – Это легкое снотворное. Моя мама такие пьет, когда у неё смены на заводе зашкаливают. Поможет выключить мозг хотя бы на пару часов.

Гвен послушно выпила таблетку и снова откинулась на подушки.

– Хоби? – позвала она тихо.

– М-м?

– Посиди со мной немного. Пока не подействует.

Хоби кивнул и устроился на полу рядом с диваном, прислонившись спиной к обивке. Он вытянул свои длинные ноги, поигрывая пальцами с кольцом в носу.

– Слушай, Гвен... – начал он после недолгой паузы. – Я сегодня весь вечер думаю о Кремлине. Он... он странный. Не в смысле «плохой», а в смысле — в нем столько слоев, что я боюсь запутаться. Откуда в нем эта ледяная ярость? И почему он так носится с этими волосами?

Гвен вздохнула, глядя в потолок. Снотворное начинало медленно разливаться по телу приятным теплом.

– Ты заметил, да? – она горько усмехнулась. – Волосы — это его крепость. И его проклятие.

– Расскажи мне, – попросил Хоби. – Я хочу знать, с кем я делю сцену. Я не хочу просто играть музыку, я хочу понимать, почему он поет так, будто выплевывает собственную душу.

Гвен помолчала, собираясь с силами. Эта история была тайной, которую они с Вагнером хранили как зеницу ока.

– Мать Кремлина умерла, когда родился Эдмон, – начала она шепотом. – Отец их... он не выдержал. Сначала просто пил, а потом окончательно лишился рассудка от горя. Видишь ли, Кремлин — точная копия своей матери. У него те же черты лица, та же улыбка. И те же волосы.

Хоби нахмурился, предчувствуя что-то ужасное.

– Настоящие волосы Кремлина — черные и вьющиеся, – продолжала Гвен, и её голос дрогнул. – Как у неё. Отец начал видеть в семилетнем сыне свою погибшую жену. Он... он начал делать с ним то, о чем страшно даже думать. Годами. Он насиловал собственного сына, называя его именем матери.

Хоби почувствовал, как к горлу подступил комок. Его кулаки невольно сжались.

– Именно из-за волос отец сравнивал его с ней. Поэтому сейчас Кремлин делает всё, чтобы уничтожить это сходство. Он выпрямляет их химией, красит в этот ядовито-зеленый цвет. Он отрастил их до колен не ради имиджа, Хоби. Это его способ заявить: «Я не она. Я — это я, и я уродлив в своей силе». Он ненавидит свои настоящие волосы, потому что они напоминают ему о руках отца.

В комнате стало невыносимо холодно. Хоби смотрел в темноту, и перед его глазами вставал образ маленького рыдающего мальчика, которого предал единственный близкий человек.

– А что случилось потом? – хрипло спросил он.

– Когда Кремлину исполнилось шестнадцать, что-то внутри него окончательно сломалось, – Гвен закрыла глаза, погружаясь в сон. – Эдмону было девять. Кремлин понял, что отец скоро переключится на младшего брата. В ту ночь старик был мертвецки пьян своим любимым абсентом. Кремлин собрал все вещи Эдмона, вывел его на улицу и запер все двери в доме. Он облил всё вокруг тем самым абсентом и чистым спиртом... и чиркнул спичкой.

Хоби вздрогнул.

– Он сжег его заживо?

– Да. И смотрел, как горит дом, пока не приехали пожарные. К тому времени они с Эдмоном уже были далеко. С тех пор Кремлин работает охотником на бесов. Он говорит, что убивать нечисть легче, чем помнить запах горящей плоти собственного отца. Вагнер нашел их через пару месяцев в каком-то подвале. С тех пор они не расстаются.

Гвен окончательно уснула, её дыхание стало ровным и глубоким.

Хоби сидел неподвижно еще долго. Внутри него всё перевернулось. Вся его напускная анархия, его протесты против системы, его значки и рваные джинсы показались ему детской игрой по сравнению с тем адом, через который прошел этот невысокий парень с изумрудными косами.

Он вспомнил ехидную ухмылку Кремлина. Теперь он понимал — это не высокомерие. Это оскал зверя, который выгрыз себе право на жизнь.

***

На следующее утро Кремлин проснулся рано. Он стоял перед зеркалом в ванной, глядя на свое отражение. Зеленые пряди облепили лицо. Он взял расческу и начал с силой тянуть её через спутанные волосы, шипя от боли, когда зубья цеплялись за узлы.

– Опять воюешь? – Вагнер появился в дверях, зевая.

– Раздражают, – буркнул Кремлин. – Иногда хочется просто обрить голову налысо.

– Не сделаешь, – Вагнер подошел и забрал у него расческу. – Ты слишком много вложил в этот цвет. Давай помогу.

Вагнер начал медленно и аккуратно расчесывать бесконечную гриву друга. Кремлин закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному кафелю.

– Эдмон ушел в школу?

– Час назад. Взял ту книгу про Голливуд и выглядел так, будто идет на битву.

Кремлин усмехнулся.

– Хороший пацан растет. Не то что я.

– Он растет хорошим, потому что у него был ты, Крем. Не забывай об этом.

Когда они пришли на репетиционную базу, Хоби уже был там. Он сидел на усилителе, настраивая свою гитару. Когда вошел Кремлин, Хоби поднял на него взгляд, в котором не было привычного шутовства. В нем было что-то новое — глубокое уважение и тихая, суровая солидарность.

– Привет, босс, – негромко сказал Хоби.

Кремлин привычно набрал в легкие воздуха, чтобы огрызнуться на «босса», но, встретившись с глазами Хоби, вдруг осекся. Он почувствовал, что Хоби что-то знает. Но в этом знании не было жалости, которой Кремлин боялся больше всего. Было только понимание.

– Привет, синий, – Кремлин прошел к своей гитаре. – Готов сегодня поработать? У меня есть пара идей для текста. Про огонь и про то, как трудно дышать, когда легкие забиты пеплом.

Хоби ударил по струнам, выдав мощный, чистый аккорд, который отозвался вибрацией в полу.

– Я готов, Крем. Давай сожжем это место к чертям. Музыкой, конечно.

Кремлин впервые за долгое время улыбнулся не ехидно, а по-настоящему. Он перехватил гриф гитары, чувствуя, как внутри закипает энергия.

– Гвен, Вагнер! – крикнул он. – По местам! Сегодня мы не просто репетируем. Сегодня мы учимся кричать так, чтобы нас услышали даже мертвецы.

В этот день Misfits Toys звучали по-новому. В их музыке больше не было просто шума. В ней появилась сталь. Та самая сталь, из которой был выкован Кремлин, и та самая искра, которую принес с собой Хоби.

А вечером, когда они расходились, Хоби подошел к Кремлину и просто положил руку ему на плечо.

– Знаешь, зеленый... твои волосы — это круто. Не потому, что они длинные. А потому, что они — это твой выбор. И никто больше не вправе диктовать тебе, как выглядеть.

Кремлин замер, глядя на синие дреды Хоби. Он ничего не ответил, но слегка кивнул, прежде чем развернуться и уйти в темноту улицы.

По дороге домой он зашел в магазин и купил самый дорогой набор красок для рисования. Для Эдмона. И еще одну книгу про театр. Для Виктора.

Потому что шрамы не заживают, если их просто прятать. Они заживают только тогда, когда ты находишь в себе силы превратить их в искусство. И Кремлин, вдыхая прохладный ночной воздух, чувствовал, что впервые за многие годы он не просто выживает. Он начинает дышать.