← Назад к обзору

Не знаю

Пепел и колыбель

– Вэй Ин, ты должен выпить это. Сейчас же.

Голос Лань Ванцзи звучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. Вэй Усянь с трудом разлепил веки, чувствуя, как каждое движение отзывается в теле тупой, изнуряющей болью. Пещера Фумо тонула в густых сумерках, лишь пара свечей дрожала на каменном столе, выхватывая из темноты бледное, осунувшееся лицо Ханьгуан-цзюня.

– Опять твои горькие настойки, Лань Чжань? – Вэй Ин попытался улыбнуться, но губы лишь болезненно треснули. – Ты скоро превратишь меня в аптекарский склад Вэнь Цин.

– Не говори. Пей.

Лань Ванцзи осторожно приподнял его голову, поднося к губам чашу. Вэй Ин послушно сделал глотк, морщась от едкого вкуса трав и чего-то металлического. Он знал, что в эти отвары Лань Чжань подмешивал свою духовную силу, буквально по каплям вливая жизнь в его истощенное тело.

Прошло три месяца с тех пор, как А-Юань появился на свет. Три месяца, которые превратились в бесконечную осаду. Ордена не просто не оставили их в покое — они сжимали кольцо вокруг Луанцзан, как удавку на шее приговоренного. Провизии не хватало, темная энергия горы становилась всё более агрессивной, а Вэй Ин таял на глазах, отдавая последние крохи сил на поддержание барьеров и заботу о сыне.

– Где он? – прошептал Вэй Ин, оглядываясь в поисках колыбели.

– У Вэнь Цин. Она кормит его козьим молоком, которое принес Вэнь Нин. А-Юань спокоен. Он... ждет тебя.

Вэй Ин откинулся на подушки, тяжело дыша. Его взгляд упал на собственные руки — тонкие, почти прозрачные, с темными венами, проступающими под кожей. Он чувствовал себя пустым сосудом. Омежья природа, так долго скрываемая и так жестоко оскверненная, теперь требовала своего, лишая его остатков стойкости.

– Лань Чжань, – он поймал руку альфы, вцепляясь в его пальцы. – Обещай мне. Если завтра... если они прорвутся...

– Не говори об этом, – перебил его Лань Ванцзи, и в его глазах вспыхнула такая яростная боль, что Вэй Ин замолчал. – Я не допущу.

– Посмотри правде в глаза! – Вэй Ин резко сел, и перед глазами всё поплыло. – Цзинь Гуаньшань собрал всех. Даже Цзян Чэн... он прислал адептов. Они не остановятся, пока не получат Печать и мою голову. Я — чудовище в их глазах. Изнасилованная омега, породившая «вэньское отродье» и практикующая темный путь. Для них это идеальный повод для резни.

– Ты не чудовище, – Лань Ванцзи обнял его, прижимая к своей груди. – Ты — Вэй Ин. Мой Вэй Ин.

Запах сандала окутал его, даря мимолетное чувство безопасности. Вэй Ин закрыл глаза, вдыхая этот аромат. Он знал, что Лань Чжань пахнет так только для него. Для остального мира Ханьгуан-цзюнь был ледяной статуей, но здесь, в этой зловонной пещере, он был единственным источником тепла.

– Они придут на рассвете, – прошептал Вэй Ин в его плечо. – Я чувствую их злобу. Она резонирует с горой. Лань Чжань, ты должен забрать А-Юаня и уйти. Ты — единственный, кто сможет воспитать его так, чтобы он не стал таким, как я.

– Мы уйдем вместе, – твердо ответил Лань Ванцзи. – Я нашел тропу через Черные скалы. Она опасна, но барьеры Гусу защитят нас, если мы доберемся до границ.

– Ты сумасшедший, – Вэй Ин горько рассмеялся, и в его смехе послышались нотки безумия. – Ты хочешь привести Старейшину Илина в Облачные Глубины? Твой дядя Лань Цижэнь умрет от удара на месте.

– Пусть, – отрезал Лань Чжань. – Ты — моя семья. А-Юань — мой сын. Это не обсуждается.

Рассвет пришел не с солнцем, а с грохотом барабанов и криками тысяч глоток у подножия горы. Вэй Ин вскочил с постели, едва не упав. Темная энергия внутри него отозвалась на призыв, забурлив в венах холодным свинцом.

– Началось, – произнес он, беря со стола Чэньцин.

Вэнь Цин вбежала в пещеру, неся на руках завернутого в теплые шкуры А-Юаня. Малыш не плакал, он смотрел на мир своими золотистыми глазами с пугающим спокойствием, которое иногда бывает у детей, рожденных в огне.

– Барьеры пали, – быстро сказала она. – Вэнь Нин сдерживает их у первого поворота, но его долго не хватит. Там Цзинь Цзысюнь и люди из Юньмэна.

Вэй Ин посмотрел на сына. Сердце сжалось от такой невыносимой любви и страха, что на мгновение он забыл, как дышать.

– Цин-цзе, уходи с Лань Чжанем. Вэнь Нин поможет вам прорваться.

– А ты? – она схватила его за руку. – Вэй Усянь, ты не выдержишь призыва! Твое тело... ты только что родил, ты истощен!

– Я задержу их столько, сколько смогу, – Вэй Ин поднес флейту к губам. – Лань Чжань, бери ребенка. Иди!

– Нет, – Лань Ванцзи обнажил Бичэнь. Меч сиял холодным, чистым светом, разрезая мрак пещеры. – Я буду сражаться рядом с тобой.

– Лань Чжань, это приказ! – закричал Вэй Ин, и его глаза вспыхнули алым. – Посмотри на него! Если ты останешься и погибнешь, у него не останется никого! Ты — его отец! Ты обещал!

Лань Ванцзи замер. Его рука, сжимающая рукоять меча, задрожала. Это был выбор между долгом любви и самой любовью. Он посмотрел на Вэй Ина — изломанного, прекрасного в своем безумном величии, и на маленького А-Юаня, который тянул к нему ручку.

– Обещай, что выживешь, – голос Лань Чжаня сорвался.

– Обещаю, – солгал Вэй Ин, зная, что это последняя ложь в его жизни.

Лань Ванцзи шагнул к нему, на мгновение прижимаясь своими губами к его губам — поцелуй со вкусом крови, пепла и вечного прощания. Затем он резко развернулся, взял ребенка из рук Вэнь Цин и, не оборачиваясь, исчез в боковом проходе пещеры.

Вэй Ин остался один. Он вышел на уступ скалы, глядя вниз, где тысячи факелов поднимались по склонам Луанцзан. Он видел знамена с солнцем, лотосом и павлином. Все они пришли за ним.

– Ну что ж, – прошептал он, и черная дымка начала окутывать его фигуру. – Хотите Старейшину Илина? Вы его получите.

Первая нота Чэньцин разорвала тишину. Она не была мелодичной — это был крик самой смерти. Земля под ногами заклинателей задрожала, и из нее начали подниматься те, кто веками ждал своего часа. Мертвецы Луанцзан, подпитанные яростью и отчаянием своего господина, обрушились на живых.

– Вэй Усянь! Выходи и прими смерть! – кричал Цзинь Цзысюнь, размахивая мечом. – Ты — позор заклинательского мира! Ты — грязная омега, спутавшаяся с трупами!

Вэй Ин рассмеялся, и этот смех, усиленный духовной силой, разнесся над горой, заставляя многих содрогнуться.

– Позор? – крикнул он в ответ. – Вы пришли убивать женщин и детей, вы пришли за силой, которую боитесь и жаждете одновременно! Кто из нас позор, Цзинь Цзысюнь?

Он играл, не останавливаясь. Кровь начала капать из его глаз и ушей, окрашивая черные одежды в еще более темный цвет. Он чувствовал, как Стигийская Тигриная Печать в его рукаве пульсирует, требуя крови. Она шептала ему о власти, о том, что он может уничтожить их всех одним движением руки.

Но он также чувствовал, как его тело распадается. Тёмная энергия, которую он больше не мог сдерживать, начала пожирать его изнутри. Омежьи каналы, предназначенные для созидания жизни, стонали под напором разрушения.

– Еще немного... – шептал он себе. – Еще немного времени для Лань Чжаня.

В какой-то момент он увидел Цзян Чэна. Глава ордена Юньмэн Цзян пробивался сквозь ряды мертвецов, его Цзыдянь рассыпал фиолетовые искры, испепеляя всё на своем пути. Лицо брата было искажено ненавистью и... чем-то еще, что Вэй Ин не хотел узнавать.

– Вэй Усянь! – взревел Цзян Чэн, запрыгивая на уступ. – Останови это немедленно!

– О, Цзян Чэн, – Вэй Ин опустил флейту, тяжело дыша. – Ты пришел лично завершить наше братство?

– Где ребенок? – Цзян Чэн схватил его за воротник, встряхивая. – Где это вэньское отродье, о котором все говорят? Отдай его мне, и, может быть, я смогу убедить их сохранить тебе жизнь в темнице!

Вэй Ин посмотрел на него с бесконечной жалостью.

– Ты ничего не понимаешь, А-Чэн. Он не вэньское отродье. Он — мой сын. И он уже далеко отсюда. Там, где ты его никогда не найдешь.

– Ты... – Цзян Чэн замахнулся, но в этот момент Печать в руках Вэй Ина вспыхнула ослепительным черным светом.

– Уходи, Цзян Чэн! – закричал Вэй Ин. – Уходи, если хочешь жить! Она выходит из-под контроля!

Взрыв был такой силы, что вершина Луанцзан содрогнулась. Темная энергия вырвалась на свободу, превращаясь в гигантский вихрь, который начал засасывать в себя всё живое и мертвое. Вэй Ин чувствовал, как его кости ломаются, как плоть отделяется от духа. В этом хаосе он видел лица тех, кто изнасиловал его в лагере Вэней — они смеялись, протягивая к нему призрачные руки.

– Нет... – прошептал он. – Я больше не ваш.

Он собрал последние остатки воли и направил всю мощь взрыва на Печать, разламывая её на части. Это был единственный способ остановить резню и не дать артефакту попасть в руки Цзиней.

В последний миг перед тем, как тьма окончательно сомкнулась над ним, он услышал далекий, отчаянный крик:

– Вэй И-и-ин!

Это был голос Лань Чжаня. Или, может быть, это просто ветер играл с его угасающим сознанием.

***

Прошло три дня.

Гора Луанцзан представляла собой выжженную пустыню. От поселения Вэней не осталось ничего, кроме пепла. Заклинатели орденов прочесывали каждый камень, надеясь найти хотя бы осколок Печати или тело Старейшины Илина, но гора надежно хранила свои тайны.

Лань Ванцзи стоял на краю обрыва, там, где он в последний раз видел Вэй Ина. Его белые одежды были разорваны, на спине алели тридцать три шрама от дисциплинарного кнута — наказание, которое он принял в Гусу, прежде чем сбежать обратно сюда. Он едва держался на ногах, но его взгляд был прикован к черному провалу пещеры.

За его спиной, в тени скалы, сидела Вэнь Цин. Она была изранена, но жива. Рядом с ней, укутанный в чистые пеленки, лежал А-Юань. Ребенок спал, прижав к щеке крошечную тряпичную игрушку — бабочку, которую Вэй Ин когда-то купил ему в Илине.

– Его нет, Ханьгуан-цзюнь, – тихо сказала Вэнь Цин. – Вы сами видели. Тот взрыв... никто не мог выжить.

Лань Ванцзи не ответил. Он медленно опустился на колени, разгребая руками серый пепел. Его пальцы наткнулись на что-то твердое. Он вытащил из пыли обломок черного дерева. Это был кусок Чэньцин.

Он прижал обломок к губам, и из его груди вырвался звук, который не был похож на человеческий голос. Это был вой раненого зверя, потерявшего свою половину.

– Лань Чжань... – Вэнь Цин подошла к нему, кладя руку на плечо. – Посмотрите на А-Юаня. Он проснулся.

Лань Ванцзи обернулся. Маленький мальчик смотрел на него, и в его золотистых глазах, так похожих на глаза самого Лань Чжаня в моменты сильных чувств, не было страха. Малыш протянул ручку и коснулся щеки альфы, стирая слезу.

– А-дя... – пролепетал он.

Сердце Лань Ванцзи, казалось, раскололось и собралось заново, но уже в другой форме. Он бережно взял ребенка на руки, прижимая его к своей груди — туда, где под тканью одежд всё еще хранилась лобная лента, которую Вэй Ин вернул ему перед боем.

– Мы уходим, – сказал Лань Ванцзи, и его голос был тверд, как сталь Бичэня. – В Гусу.

– Вас убьют там, – покачала горой Вэнь Цин.

– Пусть пробуют. Я — Ханьгуан-цзюнь. И я воспитаю этого ребенка как истинного адепта Лань. Он будет носить мое имя. Он будет знать правду о своем отце. Не о монстре, которым его выставил мир, а о герое, который спас нас всех.

Он посмотрел на пепелище Луанцзан в последний раз. Где-то там, в глубине горы, покоился тот, кого он любил больше жизни. Омега, который бросил вызов судьбе. Заклинатель, который нашел свет в самой густой тьме.

– Жди меня, Вэй Ин, – прошептал он ветру. – Сколько бы лет ни прошло, я найду способ вернуть тебя. А пока... я буду беречь то, что ты мне оставил.

Лань Ванцзи развернулся и пошел прочь от проклятой горы. Он шел уверенно, неся на руках свое искупление и свою надежду. Над Илином вставало солнце — холодное и бледное, но оно знаменовало начало новой главы.

А-Юань заснул на плече альфы, крепко сжимая в кулачке край его белой ленты. Он еще не знал, что он — последний выживший из рода Вэнь, сын величайшего темного заклинателя и наследник благороднейшего из кланов. Он был просто ребенком, которого любили.

И в этом была самая большая победа Вэй Усяня.

Мир запомнил Старейшину Илина как кровавое чудовище, погибшее в безумии. Но в тихих горах Облачных Глубин, под сенью древних сосен, рос мальчик, чья улыбка была точной копией улыбки человека в черном. И каждый вечер, когда Ханьгуан-цзюнь брал в руки гуцинь, звуки «Вансянь» летели над миром, сплетая невидимую нить между небом и землей, между жизнью и смертью.

– Он вернется, А-Юань, – говорил Лань Ванцзи маленькому сыну, укладывая его спать. – Обязательно вернется. Потому что омеги, подобные ему, не умирают насовсем. Они просто ждут своего часа, чтобы снова расцвести лотосом посреди зимы.

И мальчик засыпал, видя во сне алые ленты и слыша смех, который был слаще любого вина. История Вэй Усяня не закончилась на Луанцзан. Она только затаилась, как семя под снегом, готовое прорасти через тринадцать лет, когда зов преданного сердца станет слишком громким, чтобы его игнорировать.

А пока... над миром царил покой, купленный ценой одной израненной души, которая наконец-то обрела свободу в объятиях вечности.