← Назад к обзору

Небесный король

Стигматы и шепот бездны

Прошло три дня с того странного, пугающего звонка. Три дня, в течение которых я практически не спал, прислушиваясь к каждому шороху за дверью и вздрагивая от каждого уведомления на телефоне. Хэ Ин превратилась в прозрачную тень самой себя; она механически переставляла посуду, подолгу замирала у окна, и я видел, как в её глазах гаснет тот свет, который я так старался оберегать все эти годы. Сухо же, напротив, стал подобием сжатой пружины. Он тренировался до изнеможения, выплескивая ярость на манекенах, но я знал, что его гложет не только тревога за брата, но и жгучее чувство собственной неполноценности.

Имя «Ливон» засело в моей голове, как заноза. Я перерыл все доступные архивы Ассоциации, задействовал свои связи среди информаторов теневого мира, но ответов было ничтожно мало. Ливон — призрак, которого Небесные Короли упоминали лишь шепотом. Мастер печатей, тот, кто стоит на страже самого Истока. И то, что мой шестнадцатилетний сын был с ним в такой пугающей близости, вызывало у меня приступы глухой, бессильной ревности и страха.

На исходе третьего дня, когда сумерки начали заливать гостиную густыми чернильными пятнами, входная дверь тихо скрипнула.

Я вскочил с кресла еще до того, как замок окончательно щелкнул. Мои чувства Монарха, обостренные до предела, уловили знакомый шлейф: запах озона, горького табака и чего-то еще — терпкого, мускусного, тяжелого.

В прихожую вошел Алекс.

Он выглядел так, словно прошел через мясорубку. Его походка была тяжелой, чуть неровной, но в каждом движении по-прежнему сквозило то самое ледяное высокомерие, которое теперь казалось мне его единственной броней. На нем была та же черная футболка, пропитанная пылью и потом, и широкие шорты.

– Алекс... – выдохнул я, делая шаг навстречу.

Он остановился, поднял голову и посмотрел на меня. Его ярко-голубые глаза были обведены темными кругами, взгляд казался выцветшим, но в глубине зрачков всё еще тлели угли той первородной мощи.

– Живой, – коротко бросил он, и его голос был похож на шелест сухой травы.

В этот момент из кухни выбежала Хэ Ин, а сверху по лестнице скатился Сухо. Они замерли в паре метров от него, боясь спугнуть это видение, боясь, что он снова исчезнет, растворившись в тенях своего непонятного нам мира.

– Слава богу... – Хэ Ин всхлипнула, прижимая ладони к груди. – Алекс, сынок, ты вернулся.

– Вернулся, – он поморщился, словно звук её голоса причинял ему физическую боль. – По закону мне шестнадцать, я несовершеннолетний, так что у вас нет выбора — придется меня терпеть.

Он прошел мимо нас в гостиную, бросив рюкзак прямо на ковер. Воздух вокруг него буквально вибрировал от остаточного напряжения. Алекс остановился посреди комнаты и, не оборачиваясь, потянул край своей футболки вверх.

– Душно здесь у вас, – пробормотал он.

Когда ткань соскользнула с его плеч, Хэ Ин вскрикнула и отшатнулась, закрывая рот рукой. Сухо застыл, его лицо побледнело, а я почувствовал, как внутри меня Теневой Монарх взревел от ярости, которую некому было адресовать.

Вся спина Алекса была покрыта сетью глубоких, еще свежих царапин, которые перекрещивались с его татуировками, создавая жуткий, хаотичный узор. На плечах и шее отчетливо виднелись багровые следы — следы зубов, укусы, которые выглядели так, будто кто-то пытался буквально вырвать куски плоти из его тела. Кожа вокруг этих меток припухла и отливала странным, жемчужным светом.

– Алекс... что это? – Мой голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Кто это сделал? Ливон? Тот голос в телефоне... он пытал тебя?

Я сделал шаг к нему, мои руки непроизвольно сжались в кулаки. Мысль о том, что кто-то — будь он хоть трижды мастером печатей — посмел так калечить моего сына, выжигала во мне всё человеческое.

Алекс медленно обернулся. Он посмотрел на наши перепуганные лица, на слезы матери, на сжатые челюсти Сухо, и на его губах появилась та самая кривая, измученная полуулыбка. Он потер переносицу, и этот жест — мой собственный жест, который он неосознанно повторял, — ударил меня сильнее любого меча.

– О боже, – он издал тяжелый, протяжный вздох. – Ну и рожи у вас. Вы что, уже похороны заказали?

– Алекс, это не смешно! – выкрикнул Сухо, делая шаг вперед. – Твое тело... тебя же живьем ели! Этот Ливон... он монстр? Мы должны найти его и...

– Заткнись, Сухо, – отрезал Алекс, и в его голосе снова прорезалась сталь Небесного Короля. – Просто закрой рот и не неси чушь.

Он обвел нас взглядом, в котором теперь читалась бесконечная усталость и капля того самого сарказма, который всегда служил ему защитой.

– Ливон — мой наставник, – спокойно произнес он, хотя я видел, как мелко дрожат его пальцы. – То, что вы слышали по телефону... это было очищение. Божественный паразит из Сахары успел пустить корни в мою кровь. Если бы Ливон не выжег их своими печатями, я бы сейчас не стоял здесь. Я бы стал очередным «плодом», который сожрал бы этот дом вместе с вами.

– Но эти раны... – Хэ Ин сделала робкую попытку подойти, протягивая руку к его искусанному плечу. – Это не похоже на медицинские процедуры, Алекс. Это выглядит... ужасно.

Алекс перехватил её руку на полпути. Не грубо, но твердо.

– Мам, я же просил: не надо слез, – он отпустил её запястье. – Да, это было больно. Очищение Истока — это не таблетку проглотить. Это когда твою душу выворачивают наизнанку, а плоть переплавляют заново.

Он замолчал на мгновение, глядя на меня. Я видел, как в его голове идет борьба — стоит ли говорить нам правду или оставить нас в блаженном неведении нашей «идеальной» жизни.

– А потом, – он снова потер переносицу, и его глаза на миг вспыхнули лукавым, почти вызывающим светом, – когда печати встали на место и ад закончился... мне нужен был способ снять напряжение. Ливон знает толк не только в магии, но и в том, как заставить тело забыть о боли. У меня был очень долгий, горячий и чертовски интенсивный секс. Это лучший способ заземлить энергию Небесного Короля, если вы не знали. А теперь, если вам больше нечего сказать...

В гостиной воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник на кухне. Мы стояли, словно громом пораженные. Смысл его слов доходил до нас медленно, словно сквозь слой ваты. Следы на его теле... укусы, царапины... это были не следы пыток. Это были стигматы страсти, выжженные на фоне перенесенной боли.

Хэ Ин густо покраснела и отвела взгляд, Сухо открыл рот, но так и не смог выдавить ни слова, а я... я почувствовал, как моя ярость сменяется глухим, абсурдным шоком. Мой шестнадцатилетний сын, который только что вернулся с края бездны, говорил о таких вещах с холодным безразличием взрослого мужчины, познавшего жизнь во всех её проявлениях.

– Ты... – я запнулся, пытаясь подобрать слова. – Ты хочешь сказать, что этот Ливон...

– Я хочу сказать, старик, что я смертельно устал, – перебил меня Алекс, подбирая футболку с пола. – У меня была тяжелая неделя. Я закрыл разлом, который вы бы даже не заметили, пока он не сожрал реальность. Я выжил после очищения, которое убило бы любого из вас. И я сделал то, что должен был сделать, чтобы не сойти с ума от избытка силы.

Он перекинул футболку через плечо, обнажая атлетичный рельеф мышц, по которым всё еще пробегали искорки черных молний.

– Я иду спать, – бросил он, направляясь к лестнице. – И если кто-то из вас решит зайти ко мне в комнату с очередными нотациями об «имидже семьи» или расспросами о моей личной жизни... клянусь, я просто вынесу стену и уйду обратно в астрал.

Он начал подниматься по ступеням, его фигура в полумраке казалась неестественно мощной, чужой.

– Алекс! – позвал я его, когда он уже был на середине лестницы.

Он остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо, – выдавил я. – Спасибо, что вернулся.

Он замер на секунду. Я увидел, как его плечи чуть опустились, как исчезло то жесткое напряжение, которое он принес с собой с улицы.

– Пожалуйста, – тихо ответил он. – Просто дайте мне поспать.

Дверь его комнаты наверху закрылась с негромким щелчком.

Мы остались в гостиной втроем. Хэ Ин медленно опустилась на диван, закрыв лицо руками. Сухо сел в кресло, уставившись в ковер.

– Папа... – Сухо поднял на меня глаза. – Он ведь совсем не такой, как мы, да?

– Совсем не такой, – кивнул я, подходя к окну и глядя на ночной город. – Мы строили этот мир из маны и систем, Сухо. А он живет в мире Истока. Там другие правила, другие цены и... другой секс, видимо.

Я попытался пошутить, чтобы разрядить обстановку, но шутка вышла горькой.

– Мы должны принять это, – Хэ Ин подняла голову, её голос звучал на удивление твердо. – Мы не можем его контролировать. Мы не можем его учить. Мы можем только... быть здесь, когда он возвращается. Даже если он возвращается таким.

Я посмотрел на свои руки. Тени Монарха были спокойны, но я знал, что этот покой обманчив. Мир изменился. Мой сын принес в наш «идеальный» дом дыхание настоящей бездны и настоящей жизни. Он разрушил наш имидж своими царапинами и укусами, своим цинизмом и своей невероятной силой.

– Ливон... – прошептал я.

Теперь это имя не вызывало у меня желания убивать. Оно вызывало странное чувство уважения и опасения. Тот, кто смог укротить бурю внутри Алекса, кто прошел с ним через ад и вернул его нам — пусть и в таком виде — заслуживал как минимум молчания.

Я подошел к лестнице и посмотрел наверх. Там, за закрытой дверью, спал Третий Небесный Король. Мальчик, который был моим сыном, и мужчина, который был защитником этого мира.

– Спи, Алекс, – сказал я едва слышно. – Спи. Мы будем здесь.

В ту ночь в доме Сон впервые за долгое время не было секретов. Была только тяжелая, горькая правда и осознание того, что наша «идеальная семья» наконец-то стала настоящей. Расколотой, исцарапанной, шокированной, но живой.

Я вернулся в кресло и закрыл глаза. Гроза за окном утихла, сменившись мягким шелестом дождя. Черные молнии больше не резали небо. Мой сын был дома. И это было единственным, что имело значение в этом безумном мире богов и монархов.

Завтра будут новые вопросы, новые проблемы и, возможно, новые шрамы. Но сегодня... сегодня в доме Сон царил мир, купленный ценой, которую мы только начали осознавать. И я, Теневой Монарх, был готов платить эту цену снова и снова, лишь бы слышать его тяжелое дыхание за стеной.

Потому что за каждой царапиной на его спине стояла спасенная жизнь. И за каждым его резким словом — любовь, которую он не умел выражать иначе, кроме как защищая нас от самих себя.