← Назад к обзору

ненависть

Между сарказмом и пропастью

Дорога обратно в город казалась бесконечной. Школьный автобус мерно покачивался на ухабах, наполненный запахом дешевых чипсов, смехом и гулом подростковых голосов. Гюля сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ей отчаянно хотелось спать, но тело всё еще помнило жар чужих объятий, а мысли крутились вокруг одного вопроса: что теперь?

Исмаил сидел рядом. Он не спрашивал разрешения, просто бесцеремонно втиснулся на сиденье, заставив её подвинуться. Его длинные ноги едва умещались в узком проходе, и он то и дело задевал её колено своим.

– Перестань меня пинать, – не оборачиваясь, бросила Гюля. – У тебя что, ноги живут отдельной от мозга жизнью? Хотя, о чем это я, откуда там мозг.

– Я просто помечаю территорию, Гюля, – лениво отозвался Исмаил. Его голос вибрировал совсем рядом с её ухом. – Чтобы ты не забыла, чьё место рядом с тобой.

– Ты не собака, а я не дерево, – она наконец повернулась к нему, сверкнув глазами. – Твоя «территория» заканчивается там, где начинается мой здравый смысл. То есть примерно в метре от твоего эго.

Исмаил усмехнулся. Вместо ответа он потянулся к её руке и, переплетя свои пальцы с её, сжал их. Крепко. Собственнически. Так, что косточки немного хрустнули.

– Пусти, – прошипела она, оглядываясь на одноклассников. – Все смотрят.

– Пусть смотрят, – он даже не шелохнулся. – Ты же сама вчера так старательно подыгрывала. Что изменилось? Испугалась, что игра стала слишком похожа на правду?

– Изменилось то, что вчера мне было холодно, а сегодня мне просто противно, – соврала она, чувствуя, как ладонь начинает потеть от волнения.

– Врёшь, – коротко бросил он, и в этом слове было столько уверенности, что Гюле захотелось его ударить. Или снова поцеловать. От этой двойственности её мутило.

С задних рядов донесся визг Хады. Она явно опять что-то не поделила с Рауфом.

– Рауф, ты просто невыносим! – кричала она на весь автобус. – Если ты еще раз скажешь, что та официантка в кафе была «милой», я высажу тебя на ближайшей заправке!

– Хада, детка, ревность тебе не идет, – донесся спокойный, насмешливый голос Рауфа. – Она просто принесла мне кофе. В отличие от тебя, она не пыталась меня отравить своим характером.

– Ах так?! Тогда иди и живи в её кофейнике!

Гюля непроизвольно улыбнулась. Перепалки этой парочки были единственной стабильной вещью в этом безумном мире.

– Видишь? – Исмаил кивнул в сторону друзей. – Они хотя бы не притворяются, что ненавидят друг друга ради имиджа.

– Они не притворяются, они действительно больные на голову, – парировала Гюля. – Как и ты.

– Но ты всё равно здесь. Со мной.

Он поднес её руку к своим губам и медленно, глядя ей прямо в глаза, поцеловал костяшки пальцев. Это было сделано так демонстративно, что Марьям, сидевшая через два ряда, громко захлопнула свою косметичку и отвернулась к окну, едва не плача от ярости.

– Ты делаешь это только ради неё, – Гюля кивнула в сторону Марьям, пытаясь выдернуть руку. – Тебе нравится причинять ей боль, используя меня как инструмент.

Исмаил внезапно посерьезнел. Его пальцы сжались еще крепче.

– Если бы я хотел использовать инструмент, я бы выбрал кого-то попроще, – он подался вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. – Ты — не инструмент, Гюля. Ты — заноза в моей заднице. Самая красивая и раздражающая заноза, которую я когда-либо встречал.

– Какое романтичное признание, – она фальшиво всхлипнула. – Я обязательно выгравирую это на твоем надгробии.

Когда автобус наконец затормозил у ворот школы, Гюля первой выскочила на улицу, жадно глотая свежий воздух. Но уйти далеко ей не удалось. Исмаил перехватил её у самого входа в здание, закинув руку ей на плечи и притягивая к себе.

– Куда-то спешишь, «любимая»? – спросил он, когда мимо них прошла группа младшеклассников, с любопытством оглядываясь на «главную пару школы».

– Спешу подальше от твоего парфюма, – Гюля попыталась вывернуться, но он держал её мертвой хваткой. – Иси, отпусти. Спектакль окончен, мы в школе.

– Наоборот, Гюля. В школе он только начинается.

Они вошли в холл, и разговоры вокруг моментально стихли. Слухи, разлетевшиеся во время поездки, теперь получили живое подтверждение. Исмаил вел себя так, будто Гюля была его личной собственностью — он не отходил от неё ни на шаг, постоянно касался её волос, плеча или талии. Это была изощренная пытка.

– Слушай, Исмаил, – начала она, когда они остановились у её шкафчика. – Твоя тактильность начинает переходить все границы. У меня скоро начнется аллергия на твои руки.

– Терпи, – он прислонился к соседнему шкафчику, преграждая ей путь. – Нам нужно закрепить результат.

– Какой результат? То, что все считают меня умалишенной, раз я связалась с тобой? – она достала учебник и с силой захлопнула дверцу, едва не прищемив ему пальцы.

– То, что ты под моей защитой, – его голос стал тише и жестче. – Марьям и её подружки вчера в автобусе шептались о том, как бы «случайно» испортить твою новую куртку. Я просто даю им понять, что цена за это будет слишком высокой.

Гюля замерла. Её сарказм на мгновение дал осечку.

– Я сама могу за себя постоять, – буркнула она, пряча взгляд.

– Знаю, что можешь. Но тебе не обязательно делать это в одиночку.

Он протянул руку и нежно заправил прядь её темных волос за ухо. Гюля почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она ненавидела то, как легко он находил бреши в её обороне.

– Ты прилипчивый, как банный лист, – сказала она, стараясь вернуть голосу прежнюю твердость. – И такой же бесполезный.

– О, я найду способ доказать свою полезность, – он ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый опасный огонек. – Увидимся на большой перемене. И не вздумай прятаться в библиотеке, я тебя и там найду.

Весь учебный день прошел под знаком «Иси и Гюля». На уроках он умудрялся садиться так, чтобы видеть её, а на переменах неизменно оказывался рядом. Гюля продолжала свою игру: она язвила, высмеивала его жесты, подшучивала над его манерой одеваться, но внутренне она всё больше запутывалась.

В какой-то момент, когда она стояла в очереди в столовой, Марьям всё же решилась подойти.

– Долго собираешься играть в эту комедию? – прошипела она Гюле в спину. – Все же знают, что Исмаил просто использует тебя, чтобы позлить меня. Ты для него — временное развлечение, как старая видеоигра.

Гюля медленно обернулась. На её губах заиграла самая ядовитая из её улыбок.

– Знаешь, Марьям, если я — видеоигра, то ты — инструкция на китайском языке. Вроде буквы есть, а читать больно и никому не нужно.

– Ты... – Марьям задохнулась от возмущения.

– Что «я»? – Гюля сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. – Если Исмаил так хочет меня «использовать», то почему он сейчас стоит за твоей спиной с таким видом, будто хочет тебя испепелить?

Марьям резко обернулась и наткнулась на ледяной взгляд Исмаила. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его позе было столько угрозы, что Марьям моментально побледнела.

– Есть проблемы, Марьям? – спросил он низким, вкрадчивым голосом.

– Нет, Иси... я просто...

– Тогда исчезни, – отрезал он. – И больше никогда не приближайся к моей девушке.

Слово «моя» ударило Гюлю под дых. Когда Марьям почти бегом скрылась из виду, Гюля повернулась к Исмаилу, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная с чем-то пугающе похожим на благодарность.

– «Моя девушка»? Серьезно? – она сложила руки на груди. – Ты не слишком ли увлекся ролью, Отелло недоделанный?

– А тебе не понравилось, как она сбежала? – он подошел вплотную, игнорируя её гнев. – Ты же любишь доминировать, Гюля. Я просто помог тебе завершить сцену.

– Мне не нужна помощь в том, чтобы ставить на место куриц вроде Марьям! – выкрикнула она.

– Зато тебе нужна помощь в том, чтобы признать очевидное, – он внезапно схватил её за локоть и потянул за собой в пустой коридор, ведущий к спортивному залу.

– Пусти! Куда ты меня тащишь? – она пыталась вырваться, но он был намного сильнее.

Исмаил остановился только тогда, когда они оказались в тупике за лестницей. Он прижал её к стене, упираясь руками по обе стороны от её головы.

– Что ты творишь? – Гюля тяжело дышала, глядя на него снизу вверх.

– Ты весь день кусаешься, Гюля, – он смотрел на её губы. – Весь день строишь из себя колючку. Тебе не надоело? Нас никто не видит. Здесь нет Марьям, нет Хады, нет всей этой толпы. Почему ты продолжаешь со мной воевать?

– Потому что ты — враг! – выпалила она. – Ты заносчивый, самовлюбленный собственник, который решил, что может просто так заявить на меня права!

– А если я заявлю на тебя права не «просто так»? – его голос стал совсем тихим. – А потому что я схожу с ума каждый раз, когда ты открываешь свой ядовитый рот? Потому что мне плевать на слухи, но я хочу, чтобы они были правдой?

Гюля замерла. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди.

– Ты... ты несешь бред, – прошептала она, но в её голосе уже не было прежней силы.

– Тогда почему ты не уходишь? – он наклонился еще ближе. – Почему ты не ударила меня в автобусе? Почему ты позволила мне греть тебя той ночью?

– Потому что я замерзла... – попыталась оправдаться она.

– Ложь.

Исмаил накрыл её губы своими. На этот раз это не было похоже на поцелуй в гостевом доме. В нем не было агрессии или желания доказать что-то окружающим. Это было признание — горькое, тягучее, полное той самой ненависти, которая так легко превращается в страсть.

Гюля на мгновение зажмурилась, пытаясь сопротивляться, но её руки сами собой поднялись и запутались в его волосах. Она ответила на поцелуй с той же яростью, с которой обычно спорила с ним. Это был их личный язык — язык колкостей, переходящих в стоны, и борьбы, переходящей в капитуляцию.

Когда он отстранился, его лоб уперся в её лоб. Оба тяжело дышали.

– Я всё еще тебя ненавижу, – выдохнула Гюля, открывая глаза.

– Я знаю, – Исмаил слабо улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней, что она видела. – Именно поэтому это так весело.

– Ты — моя самая большая проблема, Иси.

– А ты — моя ответственность. И я не собираюсь от неё отказываться.

Они стояли в полумраке коридора еще несколько минут, просто слушая дыхание друг друга. Гюля понимала, что теперь всё изменилось бесповоротно. Слухи стали реальностью, ложь обернулась правдой, а их вечная война превратилась в нечто гораздо более опасное.

– Пойдем, – он взял её за руку, на этот раз мягко. – Скоро звонок.

– Только попробуй еще раз назвать меня «любимой» при всех, и я вылью на тебя свой обед, – предупредила она, поправляя растрепанные волосы.

– Договорились, – он подмигнул ей. – Ограничимся «моей проблемой».

Они вышли в холл как раз в тот момент, когда прозвенел звонок. Гюля шла рядом с ним, чувствуя на себе сотни взглядов, но теперь ей было плевать. Она знала, что за её сарказмом и его собственничеством скрывается тайна, которая принадлежала только им двоим.

– Гюля! – крикнула Хада, пробегая мимо с Рауфом. – Вы идете на тренировку?

– Идем, идем, – отозвалась Гюля, бросая короткий взгляд на Исмаила. – Надо же мне посмотреть, как этот «принц» будет позориться на поле.

– Ты за это заплатишь, – шепнул Исмаил ей на ухо, приобнимая за талию.

– Жду с нетерпением, – парировала она, и на её лице расцвела настоящая, не язвительная улыбка.

Война продолжалась. Но теперь это была война, в которой никто не хотел побеждать в одиночку. Гюля знала, что впереди еще много ссор, ревности и едких шуток, но теперь у неё был кто-то, кто готов был делить с ней этот хаос. И, возможно, это было именно то, чего ей не хватало всё это время.

Вечернее солнце окрашивало школьный двор в золотистые тона. Гюля смотрела, как Исмаил уверенно идет впереди, не отпуская её руки. Она всё еще была «той самой ведьмой», но, кажется, её принц оказался достаточно безумным, чтобы полюбить даже её яд.

– Эй, Иси! – крикнула она ему в спину.

Он обернулся, вопросительно приподняв бровь.

– Твой парфюм всё еще ужасен.

Исмаил расхохотался, и этот звук заполнил весь двор, заставляя прохожих оборачиваться.

– Я тоже тебя люблю, Гюля! – крикнул он в ответ, и на этот раз она не стала его поправлять.

Жизнь была странной, сложной и полной идиотов, но в этот момент Гюля чувствовала, что она находится именно там, где должна быть. Рядом со своей самой большой и любимой проблемой.