← Назад к обзору

ненависть

Яд, шелк и статус «невестки»

Вечеринка в загородном доме Рауфа обещала быть эпичной, но на деле напоминала филиал сумасшедшего дома. Музыка долбила по перепонкам так, что собственные мысли казались чужими. Гюля стояла у барной стойки, лениво помешивая трубочкой что-то ярко-синее и подозрительно крепкое.

– Ты выглядишь так, будто планируешь совершить военное преступление, – Хада материализовалась рядом, перекрикивая басы. Она была в коротком черном платье, а за ее талию по-хозяйски держался Рауф, чей взгляд не отрывался от затылка какого-то парня, посмевшего посмотреть на Хаду дольше двух секунд.

– Я просто размышляю, сколько литров этого пойла нужно Марьям, чтобы она наконец перестала петь в караоке и начала просто пускать пузыри, – Гюля кивнула в сторону импровизированной сцены, где Марьям в розовом мини пыталась вытянуть высокую ноту, прижимаясь к микрофонной стойке как к последней надежде на замужество.

– Оставь ее, – Рауф усмехнулся, наклоняясь к Гюле. – Исмаил уже полчаса сверлит тебе спину взглядом. Если ты сейчас не обернешься, у него из глаз лазеры пойдут.

– Пусть сверлит, – Гюля сделала большой глоток коктейля, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, превращая ее обычную язвительность в ленивую полуулыбку. – Полезно для зрения. Может, разглядит в себе зачатки интеллекта.

Исмаил появился внезапно. Он не подошел, он просто возник рядом, вытесняя кислород своим присутствием. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами, и Гюля, чертыхнувшись про себя, отметила, как чертовски хорошо он выглядит в полумраке, залитом неоновым светом.

– Достаточно пить, язва, – он отобрал у нее стакан и поставил на стойку. Его пальцы намеренно коснулись ее ладони, задерживаясь на секунду дольше необходимого.

– О, полиция нравов прибыла, – Гюля попыталась изобразить реверанс, но ноги слегка запнулись. – Исмаил, ты сегодня в роли трезвого водителя или просто решил испортить мне вечер своим кислым лицом?

– Я в роли того, кто не даст тебе завтра проснуться с позором на всё лицо, – он притянул ее к себе за талию, сокращая расстояние до минимума. – Ты уже едва стоишь.

– Я стою идеально, – она уперлась ладонями в его грудь, чувствуя под тонкой тканью бешеное сердцебиение. – Это пол качается. Наверное, от твоего самомнения.

– Идем, – он проигнорировал ее выпад и потащил в сторону огромного кожаного дивана в углу, где было чуть тише.

Гюля хотела сопротивляться, хотела выдать очередную тираду про его деспотизм, но алкоголь сделал свое дело: мир стал мягким, а плечо Исмаила — на удивление удобным. Когда они сели, она сама не заметила, как ее голова опустилась ему на плечо.

– Ты пахнешь как... – она запнулась, вдыхая его парфюм. – Как проблема, которую я не хочу решать.

– Спи уже, катастрофа, – тихо отозвался Исмаил. Гюля почувствовала, как его рука легла ей на плечо, прижимая ближе, а подбородок опустился на ее макушку. Это было странно. Это было неправильно. Она должна была его ненавидеть, но сейчас, в полусне, ей казалось, что это самое безопасное место в мире.

Пробуждение было дезориентирующим. Вместо грохота музыки — тишина, прерываемая лишь пением птиц за окном. Вместо жесткого дивана — невероятно мягкие простыни, пахнущие свежестью и тем самым терпким одеколоном Исмаила.

Гюля резко села, схватившись за голову. Комната была выдержана в темных тонах: минимализм, идеальный порядок, кубки на полках и боксерская груша в углу.

– Черт, – прошептала она, осознавая, что находится в логове врага.

Она быстро соскочила с кровати, поправляя помятое платье. Нужно было убираться отсюда, пока этот собственник не решил, что она теперь официально часть его интерьера. Гюля осторожно приоткрыла дверь и вышла в коридор, надеясь незамеченной проскользнуть к выходу.

– Ой, ты уже проснулась, деточка!

Гюля замерла. Перед ней стояла статная женщина с добрыми глазами и копной каштановых волос — уменьшенная и более мягкая копия Исмаила. В руках она держала поднос с ароматным чаем.

– Э-э, здравствуйте, – Гюля мгновенно нацепила маску вежливости, хотя внутри всё кричало о побеге.

– Исмаил сказал, что тебе стало нехорошо на празднике, – женщина улыбнулась так тепло, что Гюле стало не по себе. – Я так рада тебя видеть. Наконец-то он привел домой свою невестку!

Гюля поперхнулась воздухом.

– Кого? Простите, вы, кажется, ошиблись...

– Ну что ты, милая, – женщина подошла ближе и ласково коснулась ее плеча. – Исмаил только о тебе и говорит. «Гюля то, Гюля это...». Я Лейла, мама этого несносного мальчишки. Ты не стесняйся. Поживи у нас пару дней, пока твои родители в отъезде, Исмаил сказал, что тебе одиноко дома.

В этот момент из кухни вышел сам виновник торжества. Исмаил был в одних домашних штанах, с мокрыми после душа волосами. Увидев Гюлю в компании матери, он замер, и на его лице промелькнула тень паники, которую он тут же скрыл за маской безразличия.

– Мам, не пугай ее, – бросил он, подходя к ним.

– Я вовсе не пугаю! – Лейла обернулась к сыну. – Я просто предложила Гюле остаться у нас на неделю. Ей нужно окрепнуть, а то посмотри, какая худенькая. Одни глаза и характер!

Гюля посмотрела на Исмаила. В его глазах читалось: «Пожалуйста, скажи "нет" и уходи». Это было именно то, что она собиралась сделать. Но... дух противоречия и желание помучить этого самоуверенного типа пересилили здравый смысл.

– Знаете, Лейла, – Гюля лучезарно улыбнулась, глядя прямо в расширившиеся глаза Исмаила. – Я с удовольствием приму ваше приглашение. Дома действительно так скучно, а у вас... так гостеприимно.

Исмаил едва не выронил стакан с водой, который держал в руке.

– Гюля, ты уверена? – процедил он сквозь зубы. – У нас очень скучно. И я постоянно дома. Тебе будет... невыносимо.

– О, я справлюсь, – она подошла к нему вплотную, игнорируя присутствие его матери, и поправила воротник его воображаемой рубашки. – Мне нравится преодолевать трудности. Особенно такие... крупные и неотесанные.

Лейла, сияя от счастья, ушла на кухню «готовить что-нибудь особенное для невестки», оставив их одних.

Как только дверь за ней закрылась, Исмаил схватил Гюлю за предплечье и прижал к стене коридора. Его лицо было в сантиметре от ее.

– Ты что творишь, язва? – прошипел он. – Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?

– Я? – Гюля невинно захлопала ресницами, хотя сердце в груди выбивало чечетку. – Я просто приняла приглашение твоей очаровательной мамы. Или ты боишься, что я узнаю все твои детские секреты? Например, что ты до десяти лет спал с плюшевым мишкой?

– Гюля, это не шутки, – он надавил сильнее, нависая над ней всей своей массой. – Ты будешь жить в соседней комнате. Ты будешь видеть меня каждое утро. Ты не выдержишь и дня без своих подъебов, а моя мама решит, что мы идеальная пара.

– Мы и так идеальная пара, – она дерзко улыбнулась, чувствуя его горячее дыхание на своих губах. – Как огонь и бензин. Бах — и всё взлетает на воздух. Тебе ли не знать, как я тебя ненавижу, Исмаил.

– Ненавидишь? – он горько усмехнулся, его взгляд потемнел. – Тогда почему ты не ушла? Почему сейчас не вырываешься?

Он медленно опустил голову, касаясь носом ее щеки. Гюля замерла. Она должна была оттолкнуть его, ударить, сказать что-то едкое, но вместо этого ее пальцы невольно вцепились в его голые плечи.

– Потому что я хочу видеть, как ты будешь мучиться, – прошептала она, хотя голос предательски дрогнул. – Видеть тебя и знать, что ты не можешь меня тронуть, пока твоя мама за стенкой.

– Ты так в этом уверена? – Исмаил резко подался вперед и накрыл ее губы своими.

Это не был нежный поцелуй. Это была битва. В нем было всё: их ненависть, их соперничество, их странная, болезненная тяга друг к другу. Гюля ответила с той же яростью, кусая его губы, запуская пальцы в его влажные волосы. Он прижал ее к стене так сильно, что у нее перехватило дыхание, его руки блуждали по ее талии, сминая ткань платья.

– Ненавижу тебя, – выдохнула она ему в губы, когда они на секунду оторвались друг от друга.

– Взаимно, – отозвался он, снова впиваясь в ее рот глубоким, властным поцелуем.

В этот момент на кухне что-то звякнуло, и голос Лейлы донесся до них:

– Дети, завтрак готов! Исмаил, покажи Гюле, где ванная!

Они отпрянули друг от друга так быстро, будто их ударило током. Гюля судорожно поправила волосы, ее губы припухли, а глаза лихорадочно блестели. Исмаил тяжело дышал, пытаясь успокоить пульс.

– Иди, – бросил он, указывая на дверь в конце коридора. – И не надейся, что я буду играть в джентльмена.

– А я и не надеюсь, – Гюля прошла мимо него, намеренно задев его бедром. – Я надеюсь, что у твоей мамы есть беруши. Потому что я собираюсь довести тебя до белого каления.

Вечер того же дня превратился в изощренную пытку. К ним зашли Рауф и Хада, которые, узнав о «переезде» Гюли, чуть не подавились пиццей.

– Вы серьезно? – Рауф ржал так, что согнулся пополам. – Исмаил, ты притащил змею в дом своего детства? Твоя мама в курсе, что Гюля завтракает мужскими нервными клетками?

– Твоя мама в курсе, что ты до сих пор не знаешь, где у треугольника гипотенуза? – лениво отозвалась Хада, сидя на коленях у Рауфа и методично уничтожая его запас чипсов.

– Хада, не начинай, – Рауф притянул ее к себе и чмокнул в макушку. – Ты сама вчера у меня на плече пускала слюни и клялась в вечной ненависти.

– Я была пьяна, это не считается, – она фыркнула, но удобнее устроилась в его объятиях. – Гюля, ты герой. Жить с этим индюком — это как добровольно пойти на электрический стул.

– Я люблю острые ощущения, – Гюля сидела на диване, поджав ноги под себя. Исмаил сидел рядом, и его рука как бы невзначай покоилась на спинке дивана прямо за ее головой.

– Дети, – Лейла зашла в комнату с подносом фруктов. – Гюля, я постелила тебе в комнате рядом с Исмаилом. Если ночью станет страшно — зови его, он у нас храбрый.

Рауф и Хада синхронно закашлялись, пытаясь сдержать смех. Гюля почувствовала, как лицо заливает краска.

– Конечно, Лейла, – пропела она, бросая на Исмаила уничтожающий взгляд. – Я обязательно его позову. Если мне понадобится кто-то, кто умеет громко храпеть и занимать всё пространство.

– Я не храплю, – буркнул Исмаил.

Когда гости ушли, а Лейла отправилась спать, в доме воцарилась тяжелая, наэлектризованная тишина. Гюля стояла у окна в своей новой комнате, глядя на ночной сад. Дверь скрипнула. Она не обернулась, зная, кто это.

– Ты забыл, как стучать? – спросила она, когда шаги затихли прямо за ее спиной.

– В моем доме двери не запираются, – Исмаил положил руки ей на талию, притягивая спиной к своей груди. – Особенно от тебя.

– Пусти, – слабо сказала она, хотя сама откинула голову ему на плечо.

– Не хочу, – он зарылся лицом в ее волосы. – Ты сегодня весь вечер строила из себя пай-девочку перед мамой. Тебе не идет.

– А что мне идет? – она развернулась в его руках, оказываясь в кольце его объятий. – Сарказм? Буллинг? Или, может, статус твоей «невестки», от которого у тебя дергается глаз?

– Тебе идет молчать, когда я тебя целую, – он подхватил ее под бедра и усадил на широкий подоконник, вставая между ее коленей.

– Ты такой предсказуемый, Исмаил, – Гюля обхватила его шею руками, притягивая к себе. – Думаешь, если ты меня поцелуешь, я стану шелковой?

– Нет, – он ухмыльнулся, его ладонь скользнула по ее бедру вверх. – Я думаю, что если я тебя поцелую, ты наконец признаешь, что твоя ненависть — это просто самый длинный флирт в истории нашей школы.

– Мечтай, – прошептала она за секунду до того, как их губы снова встретились.

В эту ночь в доме Исмаила было тихо, но за закрытыми дверями его комнаты бушевал шторм, который ни один из них не хотел прекращать. Гюля знала, что завтра утром она снова скажет ему какую-нибудь гадость. Знала, что будет издеваться над ним за завтраком. Но сейчас, когда его руки сжимали ее так, будто боялись отпустить, она понимала: эта игра стала слишком опасной.

И самое ужасное — ей это безумно нравилось.

– Я всё равно тебя ненавижу, – пробормотала она спустя час, уткнувшись носом в его шею, когда они лежали на его кровати, переводя дыхание.

– Я знаю, – Исмаил прижал ее к себе еще крепче, накрывая их общим одеялом. – Я тоже тебя ненавижу. Спокойной ночи, невестка.

– Заткнись, Исмаил!

– Спи уже.

Гюля закрыла глаза, слушая мерный стук его сердца. Впереди была целая неделя в этом доме, и она была уверена: скучно не будет ни ей, ни Исмаилу, ни его бедной маме, которая даже не представляла, какую «змею» она пригрела на груди своего сына. Но эта змея, кажется, нашла своего заклинателя. Или заклинатель нашел свою самую прекрасную погибель.