← Назад к обзору

ненависть

Клятва на крови и сахарная вата

– Ты сейчас дошутишься, язва, и я действительно запру тебя в этой комнате, – Исмаил резко перевернулся, перехватывая запястья Гюли и прижимая их к подушке. Он навис над ней, тяжело дыша, и в полумраке комнаты его глаза казались почти черными. – И поверь, Эмир будет последним, о ком ты вспомнишь, когда я начну объяснять тебе правила поведения в моем присутствии.

– О-о-о, какие мы грозные, – Гюля даже не вздрогнула, хотя близость его тела вызывала внутри целую бурю. Она вызывающе вскинула подбородок, а на губах заиграла ее фирменная, пропитанная ядом улыбка. – И что же ты сделаешь? Прочитаешь мне лекцию о вреде флирта? Или заставишь смотреть записи своих боксерских поединков, пока я не умру от скуки? Исмаил, твой деспотизм такой же предсказуемый, как сюжет турецкого сериала.

– Ты неисправима, – он прижался лбом к ее лбу, и его голос стал совсем тихим, вибрирующим. – Почему ты не можешь просто промолчать? Хотя бы минуту. Просто признать, что тебе нравится, когда я схожу с ума от ревности.

– Потому что тогда ты окончательно решишь, что победил, – прошептала она, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает губы. – А я не из тех, кто сдается без боя. Даже если противник выше меня на голову и считает, что может диктовать мне, с кем обсуждать французскую революцию.

– К черту революцию, – выдохнул Исмаил и накрыл ее рот глубоким, властным поцелуем, в котором не было ни капли терпения.

В этот момент дверь в комнату распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном. Гюля и Исмаил отпрянули друг от друга так быстро, что Гюля едва не свалилась с кровати.

– Эй, голубки, вы там еще не задохнулись от собственного пафоса? – Хада стояла на пороге, скрестив руки на груди. За ее спиной маячил Рауф, который с интересом заглядывал через ее плечо. – Мы тут решили, что вечер слишком томный. Рауфу пришла в голову гениальная идея, что само по себе аномалия, так что мы едем на ночную ярмарку.

– Хада, имей совесть, – буркнул Исмаил, садясь на кровати и пытаясь пригладить растрепанные волосы. – Ты когда-нибудь научишься стучать? Или в твоем мире личное пространство — это пустой звук?

– В моем мире есть только я, мой сарказм и Рауф, который работает моим водителем, – Хада прошла в комнату и бесцеремонно уселась на край стола. – Гюля, вставай. Я видела в соцсетях, что Марьям уже там. Она выложила пост с подписью «Ночь, огни и разбитое сердце». Мы просто обязаны поехать и доломать то, что осталось.

– Разбитое сердце? – Гюля мгновенно оживилась, поправляя огромную футболку Исмаила. – Она что, всерьез думает, что кто-то купится на эту драму? Исмаил, ты слышал? Твоя главная фанатка страдает. Может, съездим, потыкаем в нее палочкой?

– Я никуда не поеду, пока ты не наденешь что-то менее... провокационное, – Исмаил смерил взглядом свои шмотки на Гюле. – Хада, забери ее и переодень. Я не хочу, чтобы на ярмарке каждый второй пялился на мои колени в исполнении твоей подруги.

– Твои колени? – Гюля спрыгнула с кровати. – Исмаил, у тебя мания величия прогрессирует. Это просто ткань. Но ладно, я переоденусь. Не хочу, чтобы ты умер от сердечного приступа, когда увидишь, как Эмир — а он там точно будет — оценивает мой стиль.

– Гюля! – рявкнул Исмаил, но она уже скрылась в ванной вместе с Хадой, громко смеясь.

Спустя полчаса они уже неслись по ночному шоссе в машине Рауфа. Ветер врывался в открытые окна, принося запах бензина и ночной прохлады. Рауф одной рукой уверенно крутил руль, а другой сжимал ладонь Хады, которая, вопреки своим обычным колючкам, сидела подозрительно тихо.

– Слушай, Рауф, – Хада вдруг нарушила тишину, – если ты еще раз назовешь меня «малышкой» при Исмаиле, я выпрыгну из машины на полном ходу. Это звучит так, будто я — твоя домашняя болонка, а не человек, который может унизить тебя пятью словами.

– Малышка, ты можешь унизить меня даже молчанием, – Рауф усмехнулся, бросая на нее быстрый взгляд. – Но признай, тебе нравится, когда я веду себя как собственник. Это дает тебе повод лишний раз пошипеть.

– Мне нравится, когда ты молчишь и покупаешь мне еду, – отрезала она, но Гюля с заднего сиденья видела, как Хада чуть сильнее сжала пальцы Рауфа.

– Исмаил, ты чего такой хмурый? – Рауф посмотрел в зеркало заднего вида. – Всё еще переживаешь из-за того блондинчика с выставки? Брось, Гюля его даже не заметила бы, если бы ты не начал изображать Кинг-Конга.

– Я не изображал, – Исмаил смотрел в окно, обнимая Гюлю за плечи. – Я просто обозначил границы. Гюля слишком любит играть с огнем, а я не хочу, чтобы какой-то недоносок обжег ей руки.

– О-о-о, как трогательно, – Гюля картинно вытерла невидимую слезу. – Исмаил, ты скоро начнешь писать стихи и плакать под луной. Смотри, Рауф, наш свирепый лев превращается в комнатное растение.

– Это растение может задушить тебя своими лианами, если не замолчишь, – Исмаил притянул ее ближе, целуя в висок. – Мы приехали.

Ярмарка встретила их оглушительной музыкой, запахом попкорна и яркими огнями аттракционов. Толпа подростков перетекала от одного ларька к другому, и в этом хаосе Гюля чувствовала себя как рыба в воде.

– Так, план такой, – Хада поправила куртку. – Находим Марьям, доводим ее до истерики ее же тупостью и идем на колесо обозрения. Рауф, ты платишь за всё, потому что ты сегодня проиграл мне в споре о том, кто из нас более токсичен.

– Я не проиграл, я просто уступил даме, – буркнул Рауф, но послушно вытащил кошелек.

Они не прошли и ста метров, как цель была обнаружена. Марьям стояла возле тира, держа в руках огромного розового медведя. Рядом с ней стояли ее верные подружки, которые активно снимали ее на видео для очередной сторис.

– Нет, вы только посмотрите, – Гюля остановилась, скрестив руки на груди. – Она всё-таки нашла себе ровню. Медведь, розовый и с опилками вместо мозгов. Идеальная пара. Марьям, ты его из приюта взяла или это твой новый парень?

Марьям вздрогнула и обернулась. Увидев Гюлю и, что важнее, Исмаила, она тут же сделала скорбное лицо.

– Гюля, ты как всегда... – Марьям всхлипнула. – Исмаил, посмотри, что она говорит! Я просто хотела немного радости в этот грустный вечер. Этот медведь — единственное, что меня утешает после того, как ты так грубо обошелся со мной в школе.

– Марьям, если тебя утешает кусок синтепона, то у тебя проблемы посерьезнее, чем разбитое сердце, – Хада подошла ближе, оглядывая медведя с брезгливостью. – Исмаил даже не помнит, как ты выглядишь, когда ты не стоишь у него на пути. Кстати, медведь косоглазый. Прямо как твоя логика.

– Вы... вы просто злые! – Марьям топнула ножкой, и ее голос сорвался на писк. – Исмаил, почему ты позволяешь им так со мной разговаривать? Я же всегда была к тебе добра!

– Марьям, – Исмаил наконец посмотрел на нее, и в его взгляде не было ничего, кроме холодного безразличия. – Твоя доброта пахнет дешевым парфюмом и отчаянием. Гюля права, иди домой. Медведь, по крайней мере, не будет просить тебя замолчать.

– Исмаил! – Марьям закрыла лицо руками и, бросив медведя на землю, убежала в сторону фудкорта. Ее подружки, бросив на Гюлю испепеляющие взгляды, кинулись следом.

– Пять баллов за драму, ноль за финал, – Гюля подняла медведя за ухо. – Рауф, подержи этого мутанта. Может, Хада захочет его использовать в качестве боксерской груши.

– Оставь это себе, – Хада фыркнула. – У нас есть дела поважнее. Смотрите, колесо обозрения.

Они направились к огромному светящемуся кругу. Рауф и Хада зашли в одну кабинку, а Исмаил и Гюля — в следующую. Как только дверь закрылась и кабинка начала медленно подниматься, шум ярмарки стал отдаляться.

– Ну что, – Гюля уселась напротив Исмаила, – ты доволен собой? Снова довел бедную девочку до слез. Твой список грехов растет с каждой минутой.

– Мой список грехов возглавляет тот факт, что я до сих пор не заставил тебя признать очевидное, – Исмаил сел рядом с ней, прижимаясь плечом к плечу. – Мы на высоте пятьдесят метров, Гюля. Здесь нет Эмира, нет Марьям и нет твоих подруг. Только ты и я. И твой сарказм здесь не работает.

– Он работает всегда, это моя операционная система, – она попыталась отшутиться, но голос дрогнул. Ночной город внизу рассыпался мириадами огней, а небо казалось таким близким, что до звезд можно было дотянуться рукой.

– Гюля, посмотри на меня, – он взял ее за подбородок, заставляя встретиться взглядом. – Ты можешь сколько угодно язвить, можешь буллить всю школу, но ты не можешь скрыть то, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу.

– И как же я смотрю? – она прикусила губу, чувствуя, как стены ее крепости начинают рушиться.

– Как на человека, которого ты ненавидишь так сильно, что боишься потерять, – прошептал он. – Перестань бороться, язва. Ты уже проиграла эту войну.

– Я никогда не проигрываю, – выдохнула она, но в следующую секунду сама потянулась к нему.

Их поцелуй на вершине колеса обозрения был другим. В нем не было ярости или соперничества. Было только странное, щемящее чувство принадлежности. Гюля чувствовала его сильные руки на своей талии, чувствовала, как он дрожит — не от холода, а от напряжения. В этот момент она поняла, что все ее «подъебы» и флирт с другими были лишь способом защититься от этого чувства, которое было сильнее любого сарказма.

Тем временем в кабинке впереди Рауф и Хада тоже не скучали.

– Хада, – Рауф смотрел на нее с необычной серьезностью, – ты же знаешь, что я никогда не отпущу тебя к какому-нибудь другому идиоту?

– Конечно, – Хада поправила волосы, стараясь не смотреть ему в глаза. – Другие идиоты просто не выживут рядом со мной. Ты — единственный экземпляр с подходящим иммунитетом.

– Это было признание в любви на твоем языке? – он усмехнулся, притягивая ее к себе.

– Это была констатация факта, Рауф. Не наглей, а то я напомню тебе про те черные ботинки, которые ты мне всё еще должен.

– Я куплю тебе весь магазин, если ты пообещаешь не называть меня «водителем» хотя бы до конца недели, – он наклонился и поцеловал ее в кончик носа.

– Посмотрим на твое поведение, – пробормотала она, но улыбнулась — искренне и тепло.

Когда они спустились на землю, ярмарка уже начала пустеть. Огни гасли, музыка становилась тише. Они шли к выходу, две пары, которые всё еще перебрасывались колкостями, но теперь в этих словах не было прежнего холода.

– Исмаил, смотри! – Гюля указала на ларек с сахарной ватой. – Я хочу эту розовую гадость. Она такая же липкая и раздражающая, как Марьям. Хочу съесть ее в знак победы.

– Ты неисправима, – Исмаил вздохнул, но пошел покупать вату.

Спустя пять минут Гюля с триумфальным видом поглощала розовое облако, пачкая нос и щеки.

– Ты выглядишь как пятилетний ребенок, – Рауф хохотнул, наблюдая за ней. – Исмаил, как ты это терпишь?

– Я не терплю, я наслаждаюсь зрелищем, – Исмаил достал салфетку и начал вытирать лицо Гюли. – Гюля, ты сейчас похожа на ту самую Марьям, над которой смеялась весь вечер.

– Забери свои слова назад! – возмутилась она, пытаясь увернуться. – Я — королева сарказма, а это — мой трофей! Марьям бы никогда не смогла съесть столько сахара, не испортив свой идеальный макияж. А я... я выше этого.

– Ты просто невозможная, – Исмаил обнял ее за плечи, и они направились к машине.

Ночь окутала город тишиной. Рауф и Хада снова сидели впереди, обсуждая планы на завтрашний день, а Гюля и Исмаил на заднем сиденье просто молчали, глядя на убегающую дорогу. Гюля положила голову на плечо Исмаила, чувствуя, как усталость берет свое.

– Исмаил? – позвала она тихо.

– М-м?

– Если ты завтра в школе расскажешь кому-нибудь, что я ела сахарную вату и не язвила целых десять минут, я тебя уничтожу.

– Твой секрет в безопасности, язва, – он поцеловал ее в макушку. – Но учти, у меня есть видео.

– Удали его сейчас же!

– Нет. Это мой страховой полис на случай, если ты снова решишь пофлиртовать с Эмиром.

– Ты невыносимый собственник, – пробормотала она, закрывая глаза.

– А ты — моя невыносимая проблема.

Машина скрылась в темноте, увозя их прочь от ярмарки, от Марьям и от всех школьных драм. Впереди была новая неделя, новые перепалки и новые попытки скрыть свои чувства за щитом из сарказма. Но теперь они оба знали: этот щит давно дал трещину, и сквозь нее пробивалось то, что они так долго называли ненавистью, но что на самом деле было чем-то гораздо более глубоким и опасным.

И пока Рауф и Хада спорили о том, кто из них первый заснет, Гюля засыпала с улыбкой на губах, зная, что завтра ее снова ждет битва, в которой она с удовольствием проиграет. Потому что победа Исмаила — это была и ее победа тоже. Победа над собой, над своими страхами и над тем бесконечным одиночеством, которое они оба так успешно прятали за ядовитыми словами.

– Спокойной ночи, индюк, – прошептала она в полусне.

– Спокойной ночи, змея, – отозвался он, крепче сжимая ее руку.

И в этой тишине ночи их слова звучали как самая искренняя клятва, которую когда-либо слышали эти дороги. Клятва быть рядом, несмотря ни на что. Клятва ненавидеть друг друга до самого конца — так сильно, как только могут любить два самых невыносимых человека в мире.