ненавижу любя.
Осколки короны
Утро после той ночи не принесло ясности. Оно принесло тишину, которая была тяжелее любого крика. Бекка проснулась одна в огромной постели, застеленной шелком, который холодил кожу. Солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в тяжелых шторах, казался почти кощунственным. Она ожидала почувствовать стыд или триумф, но внутри была лишь странная, звенящая пустота.
В последующие дни дом Фрейтора изменился. Исчезли едкие замечания, пропал этот невыносимый, давящий контроль. Рейн больше не следил за ней через камеры, не проверял, насколько тщательно она отполировала серебро, и не вызывал её, чтобы в очередной раз указать на «пыль». Он стал тенью в собственном особняке.
Бекка видела его мельком: он уходил рано, возвращался поздно, его плечи казались поникшими, а взгляд — потухшим. В его движениях больше не было той хищной грации, которая так её пугала и злила. Он выглядел как человек, который несёт на себе груз, непосильный даже для его совершенных плеч.
Это пугало Бекку больше, чем его агрессия. Она привыкла сражаться. Она знала, как держать оборону против монстра. Но она совершенно не знала, что делать с этим надломленным, молчаливым мужчиной.
На пятый день это молчание стало невыносимым. Бекка ловила себя на том, что специально проходит мимо его кабинета, надеясь услышать хоть какое-то распоряжение, хоть один язвительный комментарий. Но за дверью царила мертвая тишина.
– Мисс Бойл, – голос Маркуса, раздавшийся в коридоре, заставил её вздрогнуть. – Мистер Фрейтор просит вас зайти в кабинет. Сейчас.
Бекка сжала кулаки, чувствуя, как знакомый страх смешивается с чем-то похожим на облегчение. Наконец-то. Игра продолжается. Она выпрямила спину, надела свою привычную маску безразличия и направилась к массивным дубовым дверям.
Когда она вошла, Рейн сидел за столом. Перед ним не было ни бумаг, ни ноутбука — только одинокий лист бумаги и ручка. Он не поднял головы, когда она вошла.
– Вы звали меня, мистер Фрейтор? – её голос прозвучал суше, чем она планировала.
Рейн медленно поднял глаза. Под ними залегли темные тени, а лицо казалось осунувшимся. Он выглядел так, будто не спал все эти пять ночей.
– Да, Бекка. Подойди.
Она подошла к столу, ожидая очередного раунда их бесконечной дуэли. Но Рейн просто пододвинул к ней лист бумаги.
– Это твой контракт, – тихо сказал он. – Я аннулировал его. Все пункты, все обязательства, все долги. Ты свободна.
Бекка замерла, не веря своим ушам. Она смотрела на документ, на его размашистую подпись внизу. Это было то, чего она хотела с первого дня. Ее свобода. Ее жизнь, возвращенная ей этим ублюдком.
– Почему? – выдохнула она, не в силах отвести взгляд от бумаги. – Почему сейчас?
– Потому что я проиграл, – Рейн горько усмехнулся, глядя куда-то сквозь неё. – Я думал, что смогу подчинить тебя, сломать твою волю, сделать частью своего интерьера. Но в ту ночь... когда я получил то, чего хотел, я понял, что уничтожил единственное, что было в тебе настоящим. Твою ненависть.
Он замолчал, и тишина в кабинете стала почти осязаемой.
– Ты можешь идти, Бекка. Деньги за оставшееся время уже переведены на твой счет. Вещи... если хочешь, их доставят куда скажешь. Просто уходи.
Бекка должна была развернуться и выбежать из этого дома, не оглядываясь. Она должна была праздновать победу. Но её ноги словно приросли к полу. Она смотрела на Рейна и видела не хищника, а человека, который только что добровольно вырвал себе сердце.
– Это всё? – спросила она, и её голос дрогнул. – Вы просто отпускаете меня после всего, что сделали? После того, как разрушили мою жизнь, заперли здесь, заставляли...
– Я знаю, что я сделал! – внезапно вскрикнул он, и в его голосе прорезалась прежняя сила, но она была полна боли. – Я знаю, какой я ублюдок, Бекка! Я знаю, что не заслуживаю даже твоего взгляда, не то что прощения!
Он резко встал, оттолкнув кресло. Бекка невольно отступила на шаг, ожидая вспышки гнева. Но то, что произошло дальше, заставило её сердце пропустить удар.
Рейн Фрейтор, человек, который считал себя богом в этом золотом храме, человек, который никогда ни перед кем не склонял головы, медленно вышел из-за стола. Он подошел к ней, и его движения были лишены всякой гордости.
А потом он опустился на колени. Прямо перед ней, на этот холодный, идеально вымытый ею мрамор.
– Рейн... что вы делаете? – прошептала она, прикрывая рот рукой.
Он не поднимал головы. Его руки, всегда такие уверенные, теперь лежали на его бедрах и заметно дрожали.
– Я умоляю тебя, – его голос был едва слышным, надтреснутым. – Не уходи с этой ненавистью в сердце. Я не прошу тебя остаться как служанку. Я не прошу тебя любить меня. Я просто... я не могу жить с осознанием того, что я — самое худшее, что случалось в твоей жизни.
Бекка стояла, глядя сверху вниз на затылок самого могущественного человека, которого она знала. Его безупречно уложенные волосы теперь были в беспорядке, а воротник рубашки смят.
– Прости меня, – продолжал он, и в его голосе послышались слезы, которые он так отчаянно пытался скрыть. – Прости за то, что обращался с тобой как с вещью. Прости за то, что использовал твою нужду против тебя. Прости за то, что заставил тебя чувствовать себя грязью под моими ногами, когда на самом деле... на самом деле ты — единственное чистое, что когда-либо касалось этого дома.
– Рейн, встаньте, – Бекка чувствовала, как по её щекам ползут горячие слезы. – Пожалуйста, встаньте. Это... это неправильно.
– Нет, это единственное правильное, что я сделал за долгое время, – он, наконец, поднял на неё глаза. В них не было и следа былого величия. Только бесконечная, обнаженная тоска. – Я люблю тебя, Бекка. Я понял это слишком поздно, когда уже почти уничтожил тебя. Я не прошу тебя отвечать. Я просто прошу... не уходи, думая, что всё это было лишь игрой. Для меня это стало жизнью.
Бекка смотрела в его глаза и видела в них отражение собственной боли. Она вспомнила, как ненавидела его. Как мечтала увидеть его поверженным. И вот он здесь, у её ног, лишенный всех своих доспехов, беззащитный и искренний.
И в этот момент она поняла, что её ненависть была лишь другой стороной той же медали. Она ненавидела его за то, что он видел её насквозь. За то, что он заставлял её чувствовать себя живой, даже если эта жизнь была полна ярости.
– Вы самовлюбленный, напыщенный ублюдок, Рейн Фрейтор, – сказала она, и её голос сорвался на всхлип.
Он закрыл глаза, ожидая последнего удара.
– И я ненавижу то, что вы со мной сделали, – она сделала шаг к нему и положила руки на его плечи. – Я ненавижу этот дом, это золото и этот контракт.
Рейн вздрогнул от её прикосновения, но не пошевелился.
– Но больше всего, – продолжала она, опускаясь на колени перед ним, так что их лица оказались на одном уровне, – я ненавижу то, что я не могу просто уйти.
Он открыл глаза, и в них вспыхнула слабая, робкая надежда.
– Ты... ты останешься? – прошептал он, боясь дышать.
– Не как твоя служанка, – Бекка взяла его лицо в свои ладони, чувствуя жесткую щетину. – И не потому, что ты на коленях. А потому, что я хочу увидеть, какой ты на самом деле, когда не пытаешься быть совершенным.
Рейн издал звук, средний между стоном и рыданием, и уткнулся лбом в её плечо. Его руки обвили её талию, сжимая так крепко, словно она была его единственным спасательным кругом в бушующем океане.
– Я всё исправлю, – шептал он ей в шею. – Клянусь, я всё исправлю. Я уберу это золото, я продам этот дом, если он тебе противен. Я буду тем, кем ты захочешь...
– Просто будь собой, Рейн, – Бекка гладила его по волосам, чувствуя, как внутри неё окончательно рушится последняя стена. – Просто будь человеком. Этого достаточно.
Они сидели на полу в холодном, роскошном кабинете, два сломленных человека, которые нашли друг друга среди осколков своих разрушенных жизней. Блеск золота вокруг больше не слепил глаза. Теперь он казался лишь дешевой мишурой по сравнению с тем подлинным, пугающим и прекрасным чувством, которое только что родилось в этой тишине.
– Ты всё ещё ненавидишь меня? – спросил он спустя долгое время, немного отстранившись и заглядывая ей в глаза.
Бекка слабо улыбнулась, вытирая слезы с его щек.
– Каждой клеточкой тела, Рейн. Но, кажется, я люблю тебя ещё сильнее.
Он притянул её к себе для поцелуя — на этот раз медленного, горько-сладкого, полного раскаяния и обещаний. В этом поцелуе не было борьбы за власть. Было лишь признание поражения обоих.
Контракт, лежащий на столе, медленно спланировал на пол от легкого сквозняка, накрыв собой их сплетенные руки. Он больше не был нужен. Теперь их связывало нечто гораздо более прочное, чем бумага и чернила. Их связывала правда, которая оказалась страшнее и прекраснее любой лжи.
– Пойдем отсюда, – сказала Бекка, поднимаясь и увлекая его за собой.
– Куда? – спросил он, не выпуская её руки.
– Куда угодно, где нет мрамора и золота. Где мы сможем просто дышать.
Рейн посмотрел на свой кабинет, на свою империю, которая еще вчера казалась ему верхом совершенства. Теперь всё это выглядело как декорации к плохому спектаклю, который, наконец, закончился.
– Да, – согласился он, сжимая её пальцы. – Пойдем домой.
И, выходя из кабинета, Рейн Фрейтор впервые в жизни не оглянулся назад. Ему не нужно было отражение в золоте, чтобы знать, кто он. Ему достаточно было тепла руки Бекки, которая вела его прочь из его собственного плена к началу чего-то нового.
А в пустом кабинете на полу остался лежать аннулированный контракт — символ того, что иногда, чтобы обрести всё, нужно сначала потерять самого себя и опуститься на колени перед тем, кого ты считал лишь пылью под ногами.