← Назад к обзору

Ненавижу потому что люблю

Печать на изломе души

– Вон! Все вон из моего дома! – Рев Тэхёна, подобный раскату грома в закрытом пространстве, заставил хрустальные подвески на люстрах мелко задрожать.

Лицо альфы, минуту назад бледное от шока, теперь залила багровая краска ярости. Это была не та холодная ярость, к которой привык Чонгук, а неконтролируемое, первобытное безумие человека, который осознал масштаб своего краха и решил сжечь всё вокруг, лишь бы не оставаться в тишине с собственной виной.

Сокджин попытался что-то сказать, сделать шаг к Чонгуку, но Тэхён перехватил тяжелую напольную вазу и с грохотом разбил её о мраморный пол прямо перед ногами гостей.

– Убирайтесь, пока я не спустил собак! – прошипел он, и в его глазах больше не было ничего человеческого. – Это моя семья! Мой дом! Мой омега!

Намджун, крепко сжимая плечо дрожащего Чонгука, бросил на Кима взгляд, полный презрения, но, понимая, что в таком состоянии Тэхён способен на убийство, начал медленно отступать к выходу, увлекая за собой Чимина и Сокджина.

Чонгук стоял как вкопанный, глядя на осколки фарфора. В его голове пульсировала одна единственная мысль: «Сейчас начнется». Тот факт, что Тэхён узнал правду о его невиновности, не принес омеге защиты. Напротив, он видел, как альфа задыхается от собственного позора, и знал — Тэхён никогда не признает ошибку. Он просто уничтожит свидетеля своего падения.

Как только тяжелые дубовые двери за гостями захлопнулись, в гостиной воцарилась удушающая тишина. Тэхён стоял спиной к мужу, его широкие плечи тяжело вздымались.

Чонгук не стал ждать. Пользуясь секундным замешательством альфы, он бросился к лестнице. Сердце колотилось в горле, мешая дышать, а в ушах стоял гул. Он перепрыгивал через ступеньки, едва не спотыкаясь о полы своего шелкового халата. Единственное место, где он чувствовал себя хоть немного защищенным, была детская.

Ворвавшись в комнату сына, Чонгук дрожащими руками запер дверь на защелку и прижался к ней спиной. Пятилетний Тэмин проснулся от шума и теперь сидел в своей кроватке, испуганно протирая глаза.

– Мама? Почему ты так дышишь? – Малыш протянул к нему ручки.

– Тише, маленькое солнце, – Чонгук бросился к кроватке, подхватывая сына на руки и прижимая к себе так сильно, что мальчик тихо пискнул. – Всё хорошо. Просто игра. Мы просто поиграем в прятки, хорошо? Сиди тихо-тихо.

Снаружи раздались шаги. Медленные. Тяжелые. Каждый удар подошвы о паркет отдавался в мозгу Чонгука как удар погребального колокола.

– Открой дверь, Чонгук, – голос Тэхёна за дверью звучал неестественно спокойно, и от этого спокойствия по коже омеги пробежал мороз.

– Уходи, Тэхён! Пожалуйста, иди в свою комнату! – Чонгук забился в угол между шкафом и стеной, закрывая собой Тэмина. – Ты пьян, ты не соображаешь, что делаешь!

– Я сказал — открой, – в голосе альфы прорезался металл. – Не заставляй меня выбивать её на глазах у сына. Ты ведь не хочешь, чтобы он видел, как я ломаю кости его матери?

Чонгук зажмурился. Он знал, что защелка не выдержит и одного удара плечом. Тэхён не просил — он отдавал приказ.

– Тэмин-и, закрой глазки и не открывай, пока я не скажу, ладно? – прошептал Чонгук, целуя сына в макушку.

Он медленно встал и подошел к двери. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Как только дверь приоткрылась, Тэхён рванул её на себя с такой силой, что Чонгук отлетел к стене.

Альфа вошел в детскую, заполняя её своим подавляющим, едким запахом. Он не смотрел на сына. Его взгляд был прикован к Чонгуку. В этом взгляде смешались жгучая ненависть к самому себе и яростное желание наказать омегу за то, что тот оказался чист. За то, что Чонгук теперь был его живым укором.

Тэхён подошел к нему, схватил за воротник и рывком поднял на ноги. Чонгук висел в его руках, как тряпичная кукла, чувствуя, как ткань впивается в горло.

– Значит, ты был невиновен? – Тэхён наклонился так близко, что его нос коснулся щеки омеги. – Значит, все эти годы ты просто терпел? Ты строил из себя святого мученика, пока я сходил с ума от ревности?

– Я не строил... – прохрипел Чонгук, пытаясь разжать его пальцы. – Я говорил тебе... я умолял тебя поверить...

– Ты должен был кричать громче! – взревел Тэхён, встряхивая его. – Ты должен был заставить меня услышать! А теперь что? Ты думаешь, я упаду на колени? Думаешь, я буду просить прощения у вещи, которую топтал пять лет?

Тэхён потащил его к выходу из детской. Тэмин в кроватке начал громко плакать, звать маму, но альфа даже не обернулся.

– Отпусти! – Внезапная вспышка ярости, копившейся годами, ослепила Чонгука.

Он не контролировал себя. Его правая рука взметнулась вверх, и ладонь с хлестким, звонким звуком встретилась со щекой Тэхёна.

Время в комнате замерло. Тэмин перестал плакать, икнув от неожиданности. Тэхён медленно повернул голову обратно. На его бледной коже проступал красный след от пальцев.

Это было то, чего делать нельзя было никогда. Ни при каких обстоятельствах. Чонгук понял это в ту же секунду, как только его ладонь коснулась кожи мужа. Он совершил святотатство. Он покусился на величие зверя.

– Ты... ударил меня? – Голос Тэхёна опустился до ультразвукового вибрирования, от которого внутри у Чонгука всё сжалось в ледяной ком.

– Я... – Чонгук попятился, но Тэхён уже не просто держал его.

Альфа нанес ответный удар мгновенно. Тяжелый кулак врезался в челюсть омеги, сбивая его с ног. Чонгук рухнул на ковер, в глазах потемнело, а во рту мгновенно разлился соленый вкус крови.

Тэхён не остановился. Он навис над ним, хватая за волосы и ударяя затылком о дверной косяк.

– Ты решил, что теперь у тебя есть права? – Тэхён наносил удары методично, с какой-то пугающей, механической точностью. – Ты решил, что раз я ошибся, ты можешь поднимать на меня руку?

– Папа, не надо! Папа, больно! – Тэмин вылез из кроватки и вцепился в ногу отца, но Тэхён просто оттолкнул ребенка, даже не глядя на него. Мальчик упал, ударившись о край стола, и зашелся в истерическом крике.

Чонгук, услышав плач сына, попытался подняться, закрыть его собой, но очередной удар в живот выбил из него весь воздух. Он скорчился на полу, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

– Я покажу тебе, чье слово здесь закон, – прошипел Тэхён.

Он вытащил Чонгука в коридор, подальше от глаз ребенка, но не из милосердия, а чтобы иметь больше пространства для своей расправы. Тэхён бил ногами, целясь в ребра, в бедра, в мягкие ткани. Каждый удар сопровождался глухим звуком и надрывным хрипом омеги.

Чонгук уже не просил о пощаде. Он лишь пытался свернуться калачиком, закрывая голову руками. Его сознание начало медленно уплывать в спасительную темноту. Он чувствовал, как ломается ребро — резкая, острая боль прошила грудную клетку, мешая сделать вдох. Он чувствовал, как опухает лицо, как кровь из разбитого носа заливает глаза.

Тэхён был в трансе. Каждая капля крови на его кулаках, казалось, подстегивала его безумие. Он вымещал на Чонгуке всю свою ненависть к Сокджину, к своим родителям, к самому себе и к той цифровой лжи, которая разрушила его жизнь. Он убивал в Чонгуке свидетеля своего величайшего позора.

– Вставай! – Тэхён схватил его за рубашку, поднимая обмякшее тело. – Вставай и смотри на меня!

Чонгук приоткрыл один глаз. Всё вокруг было залито красным маревом. Он видел перед собой искаженное лицо человека, которого когда-то любил больше жизни. И в этот момент, сквозь боль и агонию, он почувствовал странное облегчение.

– Ты... – прохрипел Чонгук, выплевывая кровь на белоснежную рубашку Тэхёна. – Ты уже проиграл... Тэхён... Ты всегда... будешь знать... что ты... чудовище.

Эти слова стали последней каплей. Тэхён с рычанием швырнул его на пол и нанес последний, сокрушительный удар ногой в область виска.

Мир для Чонгука окончательно погас.

Тэхён стоял над неподвижным телом мужа. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Руки дрожали, а костяшки пальцев были сбиты в кровь. В коридоре стояла тишина, нарушаемая только тихим, захлебывающимся плачем Тэмина из детской.

Альфа медленно опустил взгляд вниз. Чонгук лежал в неестественной позе. Его лицо превратилось в сплошную гематому, из уголка рта текла тонкая струйка темной крови, а грудная клетка едва заметно, судорожно вздрагивала.

Тэхён сделал шаг назад. Потом еще один. Ярость начала стремительно уходить, оставляя после себя выжженную пустыню и ледяной, липкий ужас. Он посмотрел на свои руки. На них была кровь. Кровь омеги, который никогда не предавал его. Кровь человека, который подарил ему сына. Кровь единственного существа в мире, которое когда-то искренне его любило.

– Чонгук? – голос Тэхёна дрогнул. Он опустился на колени, протягивая руку к шее омеги.

Пульс был нитевидным, едва ощутимым. Кожа Чонгука стремительно холодела.

– Чонгук! – Тэхён схватил его за плечи, пытаясь привести в чувство. – Чонгук, открой глаза! Это не... я не хотел... Чонгук!

Но омега не отвечал. Он лежал на дорогом ковре, окруженный роскошью, которая не смогла защитить его от домашнего зверя.

Тэхён поднял голову и завыл — страшно, по-звериному, закидывая голову назад. В этом крике было всё: осознание совершенного, ненависть к себе и понимание того, что отныне его жизнь превратилась в вечный ад, из которого нет выхода.

Он подхватил избитое, почти безжизненное тело Чонгука на руки. Омега был пугающе легким. Тэхён прижал его к своей груди, пачкаясь в его крови, и бросился вниз по лестнице, выкрикивая приказы охране вызвать врачей и приготовить машину.

Он бежал по коридорам своего огромного особняка, который теперь казался ему склепом. И в каждом зеркале, мимо которого он проносился, он видел не великого альфу Ким Тэхёна, а жалкое, ничтожное существо, которое собственными руками разрушило свой единственный шанс на счастье.

В ту ночь в доме Кимов умерла не только любовь. Там умерла последняя надежда на искупление. И даже если врачи смогут собрать тело Чонгука по кусочкам, Тэхён знал — тот омега, который когда-то смотрел на него с обожанием, больше никогда не вернется.

В машине, по дороге в госпиталь, Тэхён держал холодную ладонь Чонгука у своих губ, шепча бессвязные мольбы. Но Чонгук его не слышал. Он был далеко — там, где нет боли, где нет горького шоколада и где никто никогда не поднимет на него руку.

А в пустом особняке, в детской комнате, маленький Тэмин сидел на полу, сжимая в руках окровавленный шелковый платок матери, и смотрел в темноту глазами, в которых навсегда поселился холод его отца. Род Кимов продолжился, но цена этой преемственности была написана кровью на белых стенах их золотой клетки.