← Назад к обзору

Ненавижу потому что люблю

Призраки пустых коридоров

– Ты снова здесь, отец? – Голос Тэмина, холодный и острый, как лезвие скальпеля, разрезал густую тишину кабинета.

Ким Тэхён не обернулся. Он сидел в своем массивном кожаном кресле, уставившись в панорамное окно, за которым ночной Сеул переливался миллионами огней. Но для него этот город давно стал серым пятном. В его руках был старый, потертый шелковый платок, когда-то нежно-голубой, а теперь пожелтевший от времени и хранящий на себе едва заметные бурые пятна — следы, которые не смогла вывести ни одна химчистка мира.

– Я всегда здесь, – тихо ответил Тэхён. Его голос, когда-то властный и грозный, теперь звучал надтреснуто, словно старая пластинка. – Это мой дом.

– Это склеп, – Тэмин прошел в центр комнаты. В свои двадцать лет он был пугающим отражением молодого Тэхёна: те же широкие плечи, тот же пронзительный взгляд темных глаз, та же аура абсолютного доминирования. Но была одна деталь, которая делала их бесконечно разными. Тэмин никогда не повышал голоса. Его ярость была ледяной, законсервированной глубоко внутри. – Ты сидишь здесь и вдыхаешь запах гнили, надеясь, что он вернется. Но папа не вернется. Ты убил его дважды в ту ночь.

Тэхён вздрогнул, и платок чуть не выскользнул из его пальцев. Прошло пятнадцать лет, но боль, вспыхнувшая в груди, была такой же свежей, как в ту секунду, когда врач в белом халате вышел из операционной и, не поднимая глаз, произнес: «Нам жаль. Мы не смогли спасти ни омегу, ни плод».

В ту ночь Тэхён потерял всё. Не только Чонгука, чье избитое тело не выдержало нагрузки, но и своего второго ребенка — крошечное существо, о существовании которого он даже не догадывался. Чонгук носил под сердцем их второе дитя, скрывая это, возможно, из страха, а возможно, желая сохранить хоть что-то только для себя. Тэхён убил их обоих. Своими руками. Своей слепой, необоснованной яростью.

– Я знаю, – прошептал Тэхён, наконец поворачивая кресло. – Я живу с этим каждую секунду.

– Ты не живешь, – Тэмин подошел к столу и оперся на него руками, глядя отцу прямо в глаза. – Ты существуешь за счет моей выдержки. Если бы не обещание, которое я дал папе перед тем, как ты вытащил его из моей комнаты в ту ночь... я бы уничтожил тебя еще в день своего совершеннолетия.

– Какое обещание? – Тэхён подался вперед, его глаза лихорадочно заблестели. За все эти годы сын ни разу не упоминал об этом.

– Он прошептал мне: «Будь сильным, Тэмин-и. Не становись им», – Тэмин криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Тэхёну захотелось закричать. – Я стал сильным. Я владею корпорацией, которая в три раза больше твоей жалкой империи. У моих ног лучшие омеги страны, готовые на всё ради одного моего взгляда. Но я выполнил и вторую часть. Я не стал тобой. Я не бью тех, кто слабее. Я не строю свою власть на страхе тех, кто меня любит.

– Тэмин, я любил его... – начал было Тэхён, но сын прервал его резким жестом.

– Не смей произносить это слово. Ты не любил. Ты владел. Ты ломал его, как капризный ребенок ломает игрушку, которая ему надоела. Ты наслаждался его болью, пока не понял, что источник этой боли иссяк навсегда. Твоя «любовь» оставила меня сиротой при живом отце. Твоя «любовь» заставила меня в пять лет оттирать кровь папы с пола в коридоре, пока ты выл в больнице.

Тэмин выпрямился, поправляя манжеты безупречно белой рубашки.

– Завтра я перевожу остатки твоих активов на свой счет. Ты подпишешь документы. Я оставлю тебе этот дом и содержание, достаточное, чтобы ты не умер с голоду. Живи здесь среди своих призраков. Смотри на этот платок. Вспоминай, как хрустели его кости под твоими ударами.

– Ты ненавидишь меня так сильно? – Тэхён смотрел на сына, понимая, что перед ним стоит судья, приговор которого окончателен.

– Ненависть — слишком живое чувство для тебя, отец, – Тэмин направился к выходу. – Я чувствую к тебе только брезгливость. Такую же, какую чувствуешь, когда случайно наступаешь на что-то нечистое.

Дверь закрылась с негромким щелчком. Тэхён снова остался один. Он поднес платок к лицу, пытаясь уловить хоть молекулу запаха Чонгука, но ткань пахла только старой пылью и его собственным отчаянием.

Он закрыл глаза, и видение прошлого накрыло его с головой.

...Чонгук стоит в саду, прижимая к себе маленького Тэмина. Солнце играет в его волосах, и он на мгновение оборачивается, улыбаясь Тэхёну — той самой робкой, нежной улыбкой, которую альфа так старательно выжигал из него годами. «Тэхён-и, посмотри, как расцвели пионы», — шепчет он.

Тэхён протянул руку к призраку, но пальцы схватили лишь холодный воздух.

Он вспомнил похороны. Шел проливной дождь, словно само небо пыталось смыть позор с клана Ким. Гроб был закрытым — врачи не смогли восстановить лицо Чонгука настолько, чтобы его можно было показать людям. Тэхён стоял у могилы, не чувствуя ни холода, ни влаги. В его голове постоянно крутились слова судмедэксперта: «Омега был на втором месяце беременности. Мальчик».

Сын. У него мог быть еще один сын. Маленький комочек жизни, который никогда не увидит света, потому что его отец решил поиграть в бога и палача в одном лице.

Тэхён встал и подошел к зеркалу. На него смотрел старик. В его волосах была густая седина, а лицо прорезали глубокие морщины, ставшие траншеями для невыплаканных слез. Он вспомнил, как Чонгук когда-то касался его лица, шепча, что Тэхён — самый красивый альфа на свете.

– Прости меня... – прошептал он в пустоту комнаты. – Прости меня, Гук-и.

Но тишина была его единственным ответом. Тэмин был прав — это был склеп. Золотая клетка, которую Тэхён строил для Чонгука, в итоге стала его собственной могилой.

Он вышел из кабинета и медленно побрел по коридору. Он остановился у двери бывшей детской. Тэмин давно переехал в свой пентхаус в центре города, забрав с собой лишь несколько личных вещей. Тэхён открыл дверь.

Здесь всё осталось прежним. Кроватка, игрушки, книги. Он сел на пол, на то самое место, где пятнадцать лет назад лежало избитое тело его мужа. Он закрыл глаза и прижался лбом к холодному дереву шкафа.

– Почему ты не сказал мне о ребенке? – спросил он у теней. – Ты боялся, что я убью и его? Или ты хотел забрать его с собой, чтобы он не рос в этом аду?

Он представил, как Чонгук там, за гранью, держит на руках того, нерожденного малыша. Наверное, они счастливы. Наверное, там нет криков, нет ударов ремнем, нет запаха алкоголя и страха.

Тэхён достал из кармана флакон с таблетками. Он смотрел на него долго, взвешивая на ладони свою никчемную, пустую жизнь. Тэмин его не простит. Чонгук не вернется. Второй сын никогда не назовет его отцом.

– Я иду к тебе, – прошептал он, открывая крышку.

Но в этот момент в его голове зазвучал голос Тэмина: «Я не стал тобой. Я не бью тех, кто слабее».

Тэхён замер. Если он уйдет сейчас, он совершит последний акт трусости. Он оставит сына с этой тяжестью, с этим наследством боли. Он должен дожить. Должен каждый день видеть в глазах Тэмина свое преступление. Это и была его истинная кара — не смерть, а бесконечная память.

Он отшвырнул флакон. Таблетки рассыпались по ковру, как маленькие белые жемчужины.

– Я буду жить, Чонгук, – сказал он, глядя в окно на занимающийся рассвет. – Я буду жить в этом аду, который сам создал. И каждый мой вдох будет молитвой о прощении, которого я не заслуживаю.

Внизу послышался шум мотора. Тэмин уезжал. Его сын, его гордость и его главный судья, отправлялся в мир, который он покорил, не пролив ни капли невинной крови.

Тэхён подошел к окну и проводил взглядом черный автомобиль. Он знал, что Тэмин больше не вернется в этот дом. Никогда.

Альфа опустился на колени у окна. Солнечный луч коснулся его лица, но не принес тепла. В этом доме всегда будет зима. Вечная, беспощадная зима, начавшаяся в ту ночь, когда ледяной шелк простыней пропитался кровью самого доброго человека на земле.

Тэхён прижал платок к груди и зарыдал — впервые за пятнадцать лет. Это были сухие, надрывные рыдания старика, который потерял всё, имея мир у своих ног.

А где-то в другом конце города Тэмин остановил машину у городского кладбища. Он вышел, держа в руках букет белых лилий — любимых цветов папы. Он долго стоял у надгробия, на котором были высечены два имени.

– Я справился, папа, – тихо сказал Тэмин, кладя цветы на холодный мрамор. – Я забрал у него всё. Он остался один. Как ты и просил... я не стал им. Но я никогда не забуду.

Ветер подхватил его слова и унес их в сторону гор. Тэмин развернулся и пошел к машине, не оборачиваясь. Его ждала новая жизнь, свободная от тени отца, но навсегда освященная памятью о нежном омеге, который предпочел умереть, чтобы его сын мог научиться летать.

В особняке Кимов Тэхён продолжал сидеть на полу, сжимая в руках призраки прошлого. Он был королем в своей пустой крепости, властелином пепла и хозяином тишины. И эта тишина была громче любого крика, напоминая ему о том, что самая страшная тюрьма — это та, которую мы строим из собственных ошибок.

История семьи Ким закончилась не триумфом, а тихим увяданием. Два поколения боли, одна роковая ложь и бесконечный океан вины. И только белые лилии на могиле Чонгука продолжали цвести, напоминая о том, что даже в самом глубоком аду может родиться чистота, если за нее заплатить самую высокую цену — жизнь.