← Назад к обзору

Новая любовь

Венец из костей и золота

Мир за пределами джунглей задыхался. Это не была война в привычном понимании — с линиями фронта, переговорами и пактами. Это был планетарный мятеж самой жизни против тех, кто возомнил себя её хозяевами. Города превращались в ловушки. Небо, когда-то принадлежавшее стальным птицам, теперь кишело миллионными стаями пернатых, которые слепли от ярости и разбивали кабины самолетов своими телами. Океаны выплевывали на берег левиафанов, крушащих порты.

Тарзан стоял на носу огромного сухогруза, который дрейфовал к берегам Америки. Команда судна давно была скормлена рыбам, а палуба теперь была заполнена львами, гориллами и огромными питонами, которые мирно сосуществовали под тяжелым, гипнотическим покровом воли Опара. Рядом с ним, в окружении своих верных жрецов-полулюдей, стояла Ла. Её золотые одежды на фоне серого океана казались пламенем, которое невозможно потушить.

– Мы близки, – произнесла она, вдыхая соленый воздух, пропитанный гарью. – Я чувствую их страх. Он пахнет как гнилая медь. Они собрались в своем главном гнезде, думая, что стены и бетон защитят их от гнева богов.

Тарзан не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к горизонту, где из тумана начали проступать очертания небоскребов Нью-Йорка.

– Они называют это «Объединенными Нациями», – его голос был подобен треску ломающихся деревьев. – Они собираются там, чтобы делить землю, которая им никогда не принадлежала. Они подписывают бумаги, пока леса горят, а реки сохнут. Сегодня я поставлю последнюю подпись.

– Ты готов войти в их храм? – Ла коснулась его руки. – Там нет деревьев, за которые можно уцепиться. Там только холодный камень и ложь.

Тарзан оскалился, и в этом оскале не было ничего человеческого.

– Весь мир — мои джунгли теперь. Камень — это просто мертвая скала. Я научу их, что бывает, когда скала начинает рушиться.

Когда судно с грохотом врезалось в пирс Манхэттена, город уже был мертв в своей основе. Улицы были забиты брошенными автомобилями, а из канализационных люков поднимались полчища крыс, ведомые тем же багровым зовом, что и хищники Опара. Миллионная армия животных начала высадку. Это было жуткое, беззвучное шествие. Слоны крушили баррикады, не обращая внимания на редкие выстрелы обезумевших полицейских. Волки и гиены вычищали переулки.

Тарзан и Ла шли в центре этого живого потока. Перед зданием штаб-квартиры ООН выстроились последние защитники — гвардия в бронежилетах, с автоматическим оружием. Но их руки дрожали. Как можно стрелять, когда на тебя идет не враг, а сама природа? Когда в небе над тобой кружат тысячи соколов, готовых выклевать глаза по первому жесту человека в набедренной повязке?

– Сложите оружие, – голос Тарзана разнесся над площадью, усиленный магическим резонансом Ла. – Ваше время вышло. Вы больше не на вершине цепи.

– Назад! – закричал молодой солдат, вскидывая винтовку. – Назад, чертов дикарь!

Тарзан даже не замедлил шаг. Он лишь едва заметно кивнул. Из тени заброшенного автобуса выметнулась золотистая молния — огромный ягуар сбил солдата с ног, но не убил, а просто прижал к земле, глядя в глаза с нечеловеческим презрением. Остальные гвардейцы, охваченные первобытным ужасом, попятились, роняя оружие. Страх перед зверем, дремавший в их генах тысячи лет, окончательно проснулся.

Стеклянные двери величественного здания разлетелись вдребезги под напором двух огромных африканских слонов. Тарзан и Ла вошли в холл, где когда-то решались судьбы народов. Теперь здесь царил хаос. Дипломаты, министры и президенты, запертые в зале Генеральной Ассамблеи, слышали приближающийся гул — топот сотен копыт и мягких лап по мрамору.

Они вошли в зал в тот момент, когда Генеральный секретарь пытался что-то кричать в неработающий микрофон. Сотни людей в дорогих костюмах замерли, глядя на пришельцев. Тарзан выглядел среди этой роскоши как ожившее проклятие: покрытый шрамами, с диким огнем в глазах, он нес на плече тяжелое копье с наконечником из черного обсидиана.

– Кто вы такие? – дрожащим голосом спросил один из делегатов, высокопоставленный чиновник из Европы. – Это международная территория! Вы нарушаете все законы!

Ла рассмеялась, и её смех эхом отразился от высокого купола.

– Законы? – она вышла вперед, и её золотые браслеты зловеще звякнули. – Вы говорите о законах тем, кто видел рождение ваших гор и гибель ваших предков? Мы — закон. Единственный, который имеет значение. Закон силы, крови и возвращения долгов.

Тарзан прошел к трибуне, сбрасывая с неё стопки документов. Он посмотрел на лица людей — бледные, потные, полные жадности и страха.

– Вы делили мир, – произнес он, оглядывая зал. – Вы решали, какой лес вырубить, какую реку отравить, какое племя стереть с лица земли ради вашей нефти и золота. Вы считали себя богами, сидя в этих креслах.

– Мы пытались сохранить мир! – выкрикнула женщина из дальнего ряда.

– Вы сохраняли свои кошельки, – отрезал Тарзан. – Вы забыли, что вы — часть земли. Вы стали паразитами. А паразитов удаляют, чтобы организм мог выжить.

Он поднял копье и вонзил его в полированную поверхность стола президиума. Это был сигнал.

Окна зала лопнули одновременно. Сверху, с балконов, посыпались обезьяны. Из проходов хлынули леопарды. Началось то, что Ла называла «Великим Очищением». В зале не было слышно выстрелов — только крики людей и рычание зверей. Это была короткая и яростная расправа. Те, кто управлял миром с помощью слов и обмана, оказались беспомощны перед клыками и когтями.

Тарзан стоял неподвижно посреди этого безумия. Кровь брызнула на его лицо, но он не вытирал её. Он чувствовал, как с каждой смертью в этом зале джунгли в его сердце становятся гуще. Он видел, как Ла, словно темная богиня, ходит среди рядов, указывая своим жрецам на тех, кто пытался спрятаться под столами.

Через десять минут всё было кончено. Тишина, наступившая в зале, была тяжелой и липкой.

– Теперь они знают, – тихо сказала Ла, подходя к Тарзану. Она положила голову ему на плечо, игнорируя запах смерти, заполнивший помещение. – Теперь мир пуст. Мы можем начать заново.

– Нет, – Тарзан посмотрел на пустые кресла. – Мы не будем начинать заново их путь. Мы не будем строить города и писать законы. Мы просто позволим всему вернуться на свои места.

Они вышли на балкон здания ООН. Перед ними расстилался Нью-Йорк. Дым от пожаров медленно поднимался к небу, а по широким авеню, где раньше теснились такси, теперь текли реки животных. Природа возвращала себе свои владения. Лианы уже начали обвивать подножия небоскребов, а в Центральном парке львы обживали новые территории.

– Посмотри на это, Тарзан, – прошептала Ла, обводя рукой горизонт. – Всё это — наше. От полюса до полюса. Нет больше границ, нет больше флагов. Только мы и наши подданные.

Тарзан издал свой знаменитый крик — крик великой обезьяны, победившей мир. Он прокатился над Манхэттеном, отражаясь от стеклянных стен, и ему ответили миллионы голосов со всех концов города. Это был гимн победы.

– Ты не жалеешь? – вдруг спросила Ла, глядя ему в глаза. – Там, в том мире, который мы разрушили, была твоя юность. Там была она.

Тарзан посмотрел на свои руки. На них была кровь тех, кто считал себя венцом творения. В его памяти не осталось ни следа от Джейн, ни боли, ни сожаления. Опар и Ла дали ему нечто большее, чем любовь — они дали ему истинную природу.

– Я жалею лишь о том, что не сделал этого раньше, – ответил он. – Она была частью их болезни. Она хотела сделать меня домашним животным. А я — бог.

Ла улыбнулась и прильнула к его губам. В этом поцелуе была вся горечь и вся сладость их триумфа.

Прошли месяцы. Мир изменился до неузнаваемости. Электричество погасло навсегда, заводы остановились, а интернет стал мифом, похороненным под слоями пыли. Города стали скелетами, которые постепенно обрастали зеленью. Люди, оставшиеся в живых, превратились в испуганные стада, живущие в пещерах и лесах, вечно оглядывающиеся на тени. Они больше не были хозяевами. Они стали добычей.

Тарзан и Ла вернулись в Опар, который теперь стал столицей мира. Но они часто путешествовали, пролетая над континентами на спинах гигантских птиц или плывя на спинах китов. Им не нужны были карты. Они чувствовали пульс планеты.

Однажды вечером, сидя на террасе своего дворца, Тарзан наблюдал, как солнце опускается за горизонт, окрашивая джунгли в багровый цвет. К нему подошел старый вожак обезьян, Керчак, чье сознание было пробуждено магией Ла. Обезьяна склонила голову в знак глубочайшего почтения.

– Тарзан-Тхани, – прохрипел зверь. – Люди в долине... они пытались развести огонь. Большой огонь, чтобы плавить железо.

Тарзан поднялся. Его глаза сверкнули холодным гневом.

– Иди, Керчак. Ты знаешь, что делать. Огонь принадлежит только солнцу и Пылающему Богу. Людям нельзя доверять даже спичку.

Обезьяна кивнула и исчезла в тени. Тарзан знал, что к утру в той долине не останется никого, кто помнил бы, как ковать металл.

Ла вышла из внутренних покоев, неся кубок с вином. Она села у его ног, положив голову на его колено.

– Ты слишком строг к ним, мой король, – лениво заметила она. – Пусть живут в страхе. Страх — лучшая клетка.

– Я не хочу клеток, Ла. Я хочу тишины. Я хочу, чтобы земля дышала без хрипов.

– Она дышит, – Ла закрыла глаза, прислушиваясь к ночным звукам. – Слышишь? Это песня жизни. Без машин, без шума, без лжи. Только мы.

Тарзан посмотрел на звезды. Они казались ярче, чем когда-либо, теперь, когда огни городов больше не затмевали их свет. Он чувствовал себя частью этой бесконечной пустоты и этого вечного леса.

Никто никогда не узнает историю Джейн Портер. Никто не вспомнит о профессоре Арчибальде или о лондонских клубах. История человечества была стерта, как неудачный рисунок на песке. Остался только Человек-Обезьяна и его Золотая Королева, правящие планетой, которая наконец-то стала дикой.

– Мы будем править вечно? – спросила Ла, засыпая в его руках.

– Пока растут деревья и текут реки, – ответил Тарзан, прижимая её к себе.

Внизу, в руинах Опара, жрецы начали свой ночной ритуал. Барабаны били в такт биению сердца Земли. Мир был исцелен. Мир был свободен. И в этой великой, первобытной свободе Тарзан наконец обрел свой истинный дом. Он больше не был Тарзаном из книг. Он был Тарзаном — Богом Диких Земель, и его воля была единственным законом, который остался на этой планете. И джунгли, его верные подданные, шептали его имя в каждой ветке, в каждом листке, в каждом предсмертном вздохе тех, кто посмел поднять голову против его власти.