← Назад к обзору

Омегаверст

Холодный кафель и запах пепла

– Ты всё понял? – Голос Минхо, низкий и вибрирующий, разрезал утреннюю тишину спальни. Он стоял перед зеркалом, затягивая галстук с такой безупречной точностью, будто это была удавка. – Дверь заперта на электронный замок. Код знаю только я. Еда в холодильнике. Если я увижу по камерам, что ты подходил к окнам больше двух раз — вечером у нас будет очень долгий и болезненный разговор.

– Да, Минхо, – прошептал Хёнджин, не поднимая головы от подушки.

Он чувствовал себя выпотрошенным. Каждое слово альфы впивалось в кожу, словно рыболовный крючок. Минхо подошел к кровати, бесцеремонно схватил его за подбородок и заставил посмотреть на себя. В глазах Ли не было тепла, только холодное владение.

– Не разочаровывай меня, Джинни. Ты же знаешь, я ненавижу непослушных кукол.

Когда входная дверь тяжело ухнула, отсекая звуки внешнего мира, Хёнджин еще долго лежал неподвижно. Он слушал тишину квартиры, которая теперь казалась ему склепом. В животе снова заворочалась тошнота — липкая, навязчивая, напоминающая о том, что он больше не принадлежит самому себе. В нем росло нечто, что навсегда привяжет его к этим монстрам.

«Если я не сделаю это сейчас, я не сделаю этого никогда», – пронеслось в голове.

Хёнджин сел на кровати, преодолевая головокружение. Он знал, что Минхо следит. Он знал о камерах. Но он также знал, что у Минхо есть одна слабость — его самоуверенность. Ли верил, что полностью сломал волю своего омеги, что Хёнджин слишком запуган, чтобы даже помыслить о побеге.

Он медленно встал и подошел к шкафу. Руки дрожали так сильно, что он едва попал в рукава толстовки. В кармане куртки, которую он спрятал в самый дальний угол еще вчера, лежали деньги — всё, что он копил месяцами, экономя на обедах и карманных расходах. Этого должно было хватить на частную клинику на окраине, где не задают лишних вопросов.

– Прости меня, – прошептал он, едва касаясь пальцами живота. – Но ты не должен рождаться в этом аду. Твои отцы — звери, а твоя мать — раб.

План был безумным. Хёнджин знал, что код от двери — это дата рождения Минхо, которую тот использовал везде из чистого самолюбия. Он подошел к панели, затаив дыхание. Писк кнопок показался ему громом среди ясного неба. Щелчок. Дверь открылась.

Он выскользнул в коридор, кутаясь в капюшон. Каждая тень казалась ему фигурой Чанбина, каждый шорох — смехом Феликса. Он бежал по лестнице, игнорируя лифт, боясь столкнуться с кем-то из соседей.

Улица встретила его резким ветром и запахом выхлопных газов. Хёнджин чувствовал себя так, будто у него содрали кожу. Без защиты Минхо, без его тяжелого, подавляющего запаха, он казался себе прозрачным. Любой альфа на улице мог почувствовать его страх, его уязвимость, его состояние.

Такси приехало быстро. Хёнджин забился в самый угол заднего сиденья, стараясь не встречаться взглядом с водителем.

– В медицинский центр «Мирэ», – выдавил он, чувствуя, как голос дрожит.

Поездка казалась вечностью. Он смотрел в окно на проплывающие мимо знакомые улицы, на школу, мимо которой они проезжали. Там сейчас шел второй урок. Минхо, вероятно, сидел на математике, лениво крутя ручку в пальцах и думая о том, как он вернется домой и снова подчинит себе свою «куколку». От этой мысли Хёнджина бросило в холодный пот.

Клиника оказалась серым, неприметным зданием в промышленном районе. Внутри пахло хлоркой и дешевым освежителем воздуха — запах, который теперь навсегда ассоциировался у него с насилием.

– Мне нужно... – он запнулся, глядя на равнодушную женщину за стойкой регистрации. – Мне нужно прервать беременность. Срочно. У меня есть деньги.

Женщина окинула его коротким, оценивающим взглядом. Она видела таких, как он, сотни раз. Побитые, испуганные омеги, попавшие в беду.

– Срок? – коротко спросила она, пододвигая анкету.

– Пять... может, шесть недель, – Хёнджин быстро заполнял бумаги, стараясь не оставлять следов своего настоящего имени.

Его провели в маленький, стерильно чистый кабинет. Врач — пожилой бета с усталыми глазами — указал на кресло.

– Ты уверен, парень? – спросил он, надевая перчатки. – Ты выглядишь так, будто сейчас в обморок упадешь. Тебя кто-то заставляет?

– Нет! – Слишком резко ответил Хёнджин. – Наоборот. Я хочу этого. Я должен это сделать. Пожалуйста, быстрее.

Он лег на кресло, глядя в белый потолок. В голове шумело. Он представлял, как сейчас в квартире Минхо раздается сигнал тревоги. Как Ли открывает приложение на телефоне и видит пустую кровать. Как он в ярости сносит парту в классе, пугая учителей. Как Чанбин и Феликс срываются с мест, чтобы начать охоту.

– Сейчас я введу наркоз, – голос врача доносился как из-под воды. – Ты уснешь, а когда проснешься, всё будет кончено.

Хёнджин закрыл глаза. Кольнула игла. Он почувствовал, как по венам разливается холод. «Пожалуйста, пусть я не проснусь», – была его последняя мысль перед тем, как тьма поглотила его.

Пробуждение было мучительным. Живот ныл тупой, тянущей болью, а во рту был привкус железа. Хёнджин открыл глаза и увидел серый потолок палаты. На мгновение ему показалось, что всё это был страшный сон. Что он всё еще в лаборантской, и сейчас Минхо снова схватит его за волосы.

Но тишина была другой. Медицинской. Мертвой.

Он осторожно положил руку на живот. Пустота. Та странная, едва уловимая связь, которую он начал чувствовать, исчезла. Осталась только дыра — черная и холодная.

– Всё прошло без осложнений, – раздался голос врача. – Тебе нужно полежать еще час, и можешь идти. Но помни: тебе нужен покой и антибиотики.

Хёнджин кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал себя предателем. Он убил единственное существо, которое было частью его самого, чтобы спастись от монстров. Но спасся ли он?

Когда он вышел из клиники, солнце уже клонилось к закату. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался пульсацией внизу живота. Он понимал, что возвращаться в квартиру Минхо — это самоубийство. Но идти ему было некуда. Все его вещи, его документы, его жизнь были заперты в той стеклянной клетке.

Он побрел в сторону парка, надеясь затеряться в толпе. Но стоило ему пройти пару кварталов, как рядом с тротуаром резко затормозила черная машина. Сердце Хёнджина ушло в пятки. Он узнал этот автомобиль.

Дверь распахнулась, и из машины вышел Минхо. Он не бежал. Он шел медленно, и эта медлительность была страшнее любого крика. Его лицо было бледным, а глаза горели темным, первобытным пламенем. За ним из машины выскочили Чанбин и Сынмин.

Хёнджин замер, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Он просто смотрел, как его кошмар обретает плоть.

– Ты думал, что ты умнее меня? – Голос Минхо был тихим, почти нежным, но от него веяло могильным холодом.

Он подошел вплотную. Хёнджин почувствовал запах ярости — горький шоколад превратился в жженую гарь. Минхо схватил его за плечи, и Хёнджин невольно вскрикнул от боли.

– Где ты был? – Спросил Минхо, встряхивая его. – Я искал тебя три часа. Я объездил все больницы в округе.

Хёнджин молчал, глядя в землю. Он чувствовал, как между ног начинает течь что-то теплое. Швы... или просто последствия.

– Отвечай! – Рявкнул Чанбин, подходя сбоку. – Мы чуть с ума не сошли!

– Я сделал это, – прошептал Хёнджин, поднимая взгляд на Минхо. В его глазах больше не было страха, только бесконечная усталость. – Я убил его, Минхо. Твоего «ублюдка». Его больше нет.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушающей. Минхо замер. Его пальцы, сжимавшие плечи Хёнджина, задрожали. Он медленно опустил взгляд на живот омеги, а затем на его бледное, осунувшееся лицо.

– Что ты сказал? – Переспросил Минхо так тихо, что его едва было слышно.

– Его нет, – повторил Хёнджин, и на его губах появилась слабая, безумная усмешка. – Вы больше не сможете владеть мной через него. Вы больше не стая. Вы просто кучка насильников, у которых отняли игрушку.

Удар был такой силы, что Хёнджин отлетел на асфальт. В глазах посыпались искры. Он почувствовал вкус крови во рту.

– Ты... ты дрянь! – Взревел Чанбин, замахиваясь для нового удара, но Минхо перехватил его руку.

– Не трогай его, – приказал Ли. Его голос дрожал от с трудом сдерживаемой ярости. – Он мой. Только мой.

Минхо подошел к лежащему Хёнджину и рывком поднял его на ноги. Он не обращал внимания на то, что омега едва держится, что его шатает.

– Ты думал, что смерть ребенка освободит тебя? – Минхо прижал его к дверце машины, впиваясь пальцами в скулы. – Ты ошибся. Теперь ты будешь платить за это каждый день. Ты будешь рожать мне снова и снова, пока не сдохнешь. Ты будешь молить о смерти, но я не дам тебе уйти.

– Зачем? – Прохрипел Хёнджин. – Зачем я тебе такой? Я же пустой...

– Потому что ты посмел забрать у меня то, что я считал своим! – Закричал Минхо прямо ему в лицо. – Ты уничтожил мою кровь! Мою собственность!

Он швырнул Хёнджина на заднее сиденье машины. Чанбин и Сынмин сели по бокам, зажимая его между собой. Минхо сел за руль.

– В клинику, – бросил Сынмин, глядя на пятно крови на джинсах Хёнджина. – Ему плохо.

– Домой, – отрезал Минхо, срывая машину с места. – Я сам буду его лечить. И я сам буду его наказывать.

Поездка обратно была похожа на спуск в преисподнюю. Хёнджин лежал, уткнувшись лицом в плечо Чанбина, который, несмотря на свою злость, крепко держал его, не давая упасть на поворотах. Он чувствовал, как жизнь по каплям уходит из него, но ему было всё равно. Он сделал то, что должен был. Он совершил свой единственный акт протеста.

Когда они вернулись в квартиру, Минхо на руках отнес его в ванную. Он сорвал с него одежду, не заботясь о том, что ткань присохла к коже. Холодная вода из душа ударила по телу Хёнджина, смывая кровь, грязь и остатки его надежды.

– Смотри на меня, – приказал Минхо, удерживая его под струями воды.

Хёнджин открыл глаза. Лицо Минхо было искажено болью и ненавистью.

– Ты принадлежишь мне, – повторял Минхо, как заклинание. – Теперь — больше, чем когда-либо. Ты будешь жить в этой ванной, если я так решу. Ты будешь ползать у моих ног за каждый глоток воды. Ты убил моего ребенка, Хёнджин. И теперь твоя жизнь принадлежит мне в качестве компенсации.

– Убей меня сразу, – прошептал Хёнджин, содрогаясь от холода.

– Нет, – Минхо выключил воду и накинул на него полотенце, грубо растирая кожу. – Смерть — это слишком легко. Ты будешь жить. Ты будешь чувствовать каждое мое прикосновение. Ты будешь помнить этот день каждую секунду.

Он вынес его из ванной и бросил на кровать. Чанбин и Сынмин стояли в дверях, наблюдая за этой сценой. В их глазах больше не было похоти — только мрачное осознание того, что они перешли черту, из-за которой нет возврата.

– Уйдите, – бросил им Минхо. – Завтра принесете цепи. И замки. Я больше не доверяю электронике.

Когда дверь за альфами закрылась, Минхо сел на край кровати. Он долго смотрел на Хёнджина, который сжался в комок, дрожа под полотенцем. Затем он протянул руку и медленно провел ладонью по его животу — туда, где еще утром была жизнь.

– Мы начнем заново, – тихо сказал Минхо. – Прямо сейчас. Мне плевать на врачей. Мне плевать на твои швы.

– Нет... – Хёнджин попытался отползти, но Минхо навалился сверху, придавливая его своим весом.

– Да. Ты будешь принимать меня, пока не забеременеешь снова. И на этот раз я прикую тебя к кровати на все девять месяцев. Ты не увидишь солнца. Ты не увидишь никого, кроме меня. Ты станешь частью этой мебели.

Это не было сексом. Это была экзекуция. Хёнджин кричал от боли, чувствуя, как внутри всё рвется, как горячая кровь снова начинает течь по бедрам. Но Минхо было всё равно. Он вбивался в него с яростью раненого зверя, выплескивая всё свое отчаяние и злость. Он кусал его плечи, оставляя кровавые следы, он шептал грязные проклятия, смешанные с признаниями в праве собственности.

– Ты мой... мой... мой... – повторял Минхо, задыхаясь.

Когда всё закончилось, Хёнджин лежал в полуобморочном состоянии. Он чувствовал запах горького шоколада и крови. Минхо лежал рядом, тяжело дыша.

– Завтра придет врач, – сказал Ли, глядя в потолок. – Он зашьет тебя. И поставит на ноги. А потом мы продолжим.

Хёнджин не ответил. Он смотрел в окно, где за стеклом догорали огни города. Там, где-то далеко, люди жили, смеялись, любили. А здесь, в этой стерильной, пахнущей смертью квартире, время остановилось.

Он проиграл. Его аборт не стал освобождением — он стал окончательным приговором. Он хотел уничтожить связь с Минхо, но вместо этого создал новую, еще более страшную и кровавую. Теперь он был не просто омегой. Он был должником. И этот долг он будет выплачивать всю оставшуюся жизнь, своим телом, своей душой и своими нерожденными детьми.

Минхо повернулся к нему и грубо притянул к себе, заставляя упереться лицом в свою грудь.

– Спи, – скомандовал он. – Тебе нужны силы. У нас впереди вечность.

Хёнджин закрыл глаза. В этой темноте он больше не видел своего ребенка. Он видел только лицо Минхо и бесконечный ряд одинаковых дней, полных боли и покорности. Он стал тенью. Стеклянной куклой в руках безумца. И в этой клетке больше не было места для надежды. Только холодный кафель, запах пепла и вечный, удушающий запах горького шоколада.