← Назад к обзору

Отчим и давидос

Пробуждение зверя

Утро ворвалось в квартиру вместе с резким, режущим глаза светом, который пробивался сквозь щели в жалюзи. Давид не спал почти всю ночь. Он лежал под тонкой простыней, прислушиваясь к каждому шороху из гостиной, к каждому скрипу дивана. Его тело всё еще помнило жар Лешиной кожи, а в носу, казалось, навечно застрял этот тяжелый, мускусный запах, смешанный с перегаром. Это было безумие, опасная игра на грани фола, но Давид чувствовал, что больше не может остановиться.

В гостиной послышалось тяжелое кряхтение, а затем глухой топот босых ног. Леша проснулся. Давид замер, натянув простыню до самого подбородка. Сердце забилось в рваном ритме. «Вспомнит или нет?» — эта мысль пульсировала в висках, отдавая тупой болью.

Дверь в его комнату бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял Леша. Он выглядел помятым: волосы на голове стояли дыбом, глаза были красными, но он по-прежнему был в тех самых тесных боксерах, которые теперь казались Давиду символом его грехопадения. Отчим почесал свою широкую, гладкую грудь, и Давид невольно проследил за движением его руки, вспоминая, как вчера его собственные пальцы касались этих самых мест.

– Слышь, Давидос, ты живой там? – голос Леши был хриплым, прокуренным. – Башка раскалывается, как будто по ней трактор проехал.

Давид с трудом сглотнул, пытаясь придать голосу будничный тон.

– Живой я. Ты вчера перебрал, Леш. Сразу вырубился.

Отчим прошел вглубь комнаты и тяжело опустился на край кровати Давида. Матрас прогнулся под его весом. От Леши по-прежнему исходил тот самый густой запах, который сводил парня с ума, только теперь к нему добавился кислый привкус утреннего похмелья. Леша наклонился вперед, упираясь локтями в колени. Его волосатая спина и мощные плечи были прямо перед лицом Давида.

– Помню, что ты вроде подходил... – Леша потер лицо ладонями. – Чё-то ты там шебуршал рядом. Подушку, говоришь, поправлял?

Давид почувствовал, как холодный пот пополз по позвоночнику. Он приподнялся на локтях, стараясь не смотреть на то, как натягивается ткань трусов на мощных бедрах отчима.

– Ну да... Ты чуть не свалился. Я подошел, чтобы ты шею не сломал.

Леша медленно повернул голову и посмотрел на пасынка. В его взгляде было что-то новое, какая-то странная, тяжелая подозрительность, которая заставила Давида сжаться. Отчим усмехнулся, обнажая крепкие зубы.

– Заботливый ты у меня, Давидос. Прямо золото, а не пацан.

Он вдруг протянул руку и сильно сжал плечо Давида. Пальцы Леши были горячими и грубыми. Он не отпускал, глядя прямо в глаза парню, и Давиду показалось, что отчим видит всё: и его ночные фантазии, и то, как он дрожал, касаясь его волос на ногах, и то, как лизал его подмышку.

– А чё у тебя руки трясутся? – вкрадчиво спросил Леша. – Небось, сам вчера приложился, пока я спал? Или... чем ты там занимался, пока мамки нет?

– Ничем я не занимался, – огрызнулся Давид, пытаясь высвободить плечо, но хватка отчима была железной.

Леша вдруг резко подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до минимума. Давид почувствовал жар, исходящий от его тела. Гладкая грудь отчима почти касалась груди парня, разделенная лишь тонкой тканью футболки.

– Ты мне лапшу на уши не вешай, – пробасил Леша, и в его голосе прорезались опасные, животные нотки. – Я хоть и в дрова был, но кое-что чувствовал. Ручонки твои шаловливые... Ты думал, я совсем в отключке?

Давид онемел. Мир вокруг начал медленно вращаться. Страх, дикий и первобытный, смешался с таким же диким возбуждением. Он смотрел на бритую подмышку Леши, которая сейчас была прямо перед его глазами, и чувствовал, как внутри всё закипает.

– И что теперь? – прошептал Давид, сам удивляясь своей дерзости. – Ударишь меня? Расскажешь матери?

Леша расхохотался — громко, раскатисто, отчего в комнате, казалось, задрожали стекла. Он отпустил плечо парня и встал во весь рост, возвышаясь над ним, как скала. Его волосатые ноги, покрытые густой темной порослью, казались еще массивнее в утреннем свете.

– Расскажу? – Леша сплюнул на пол. – Да нахер мне это надо. Я просто не думал, что ты у нас такой... с гнильцой, Давидос. Тихий такой, правильный, а сам на отчима слюни пускаешь.

Он сделал шаг к двери, но на пороге обернулся. Его взгляд скользнул по телу Давида, скрытому под простыней.

– Ладно, проехали. Иди на кухню, сообрази чё-нибудь пожрать. И рассолу найди, а то сдохну.

Когда Леша вышел, Давид еще долго лежал неподвижно. Его трясло. Это не был конец — это было начало чего-то гораздо более грязного и необратимого. Отчим знал. Он всё знал и, судя по его реакции, это его не просто не оттолкнуло, а забавляло.

На кухне было душно. Леша уже сидел за столом, развалившись на стуле и широко расставив ноги. Его боксеры едва удерживали всё то мужское богатство, которое так манило Давида. Отчим пил воду прямо из-под крана, и капли стекали по его подбородку на гладкую грудь, теряясь в редких волосках вокруг сосков.

– Ну, чё встал? – буркнул Леша, не оборачиваясь. – Яйца жарь. И побольше.

Давид подошел к плите, стараясь не смотреть на мощную спину отчима. Но это было выше его сил. Он видел каждую мышцу, каждый волосок на заднице, который пробивался из-под резинки трусов. В голове снова всплыли картины вчерашней ночи: как он прижимался к этой спине, как вдыхал запах пота.

– Ты всегда так ходишь, – вдруг сказал Давид, разбивая яйцо о край сковородки.

– Как «так»? – Леша повернулся к нему, приподняв бровь.

– В трусах. Как будто ты тут один. Тебе вообще наплевать, что я здесь? Что мать может прийти?

Леша ухмыльнулся и почесал густую поросль на животе.

– А чё мне стесняться? Я у себя дома. Или тебя чё-то смущает, Давидос? Мои ноги волосатые не нравятся? Или подмышки слишком гладкие?

Он встал и подошел к Давиду со спины. Парень замер с лопаткой в руке. Он чувствовал, как Леша прижался к нему своим массивным телом. Это не было случайностью. Это был вызов.

– Ты же вчера их нюхал, да? – прошептал Леша прямо в ухо Давиду. Его дыхание обжигало шею. – Понравилось?

Давид закрыл глаза. Сопротивляться больше не было смысла.

– Да, – выдохнул он. – Похоже, что понравилось.

Леша грубо развернул его к себе за плечи. Его лицо было жестким, в глазах горел недобрый огонек. Он схватил руку Давида и прижал её к своей гладкой, влажной от пота груди.

– Тогда нечего втихаря крысятничать, – прорычал он. – Раз ты такой смелый, когда я сплю, покажи, какой ты смелый, когда я смотрю.

Он схватил руку Давида и повел её ниже, по своему животу, к самой гуще волос. Давид чувствовал, как под его пальцами пульсирует жизнь. Это было то самое «грязное», к чему он стремился. Отчим не просто позволял ему — он требовал этого, превращая их отношения в нечто извращенное и властное.

– Ну? – подначил Леша. – Чё застыл, Давидос? Делай то, что хотел.

Давид опустился на колени прямо там, на кухонном линолеуме. Перед его глазами были мощные, покрытые жестким волосом бедра Леши. Запах мужчины стал настолько концентрированным, что у парня заслезились глаза. Он протянул дрожащие руки к резинке боксеров.

– Ты сам напросился, – прошептал Давид.

Леша стоял, закинув руки за голову и выставив вперед свои идеально выбритые подмышки. Он смотрел сверху вниз на пасынка с выражением торжествующего превосходства.

– Давай, мелкий. Покажи, на что ты горазд. Только учти: если начнешь — назад дороги не будет.

Давид не ответил. Он рывком стянул трусы с отчима, обнажая его полностью. Вид массивного, тяжелого тела вблизи ошеломил его. Густая растительность в паху, мощные ноги, запах пота и соли — всё это обрушилось на него лавиной. Он приник лицом к внутренней стороне бедра Леши, утопая в жестких волосах, и почувствовал, как рука отчима легла ему на затылок, грубо вплетаясь в волосы.

– Вот так... – прохрипел Леша, его голос сорвался на низкий рык. – Хороший мальчик.

В этот момент Давид понял, что всё, что было раньше, — лишь прелюдия. Настоящая грязь только начиналась. В этой душной кухне, под аккомпанемент шипящей на сковороде яичницы, они окончательно переступили черту, за которой не было ни морали, ни родственных связей. Был только Леша — его огромный, волосатый отчим, и Давид — пасынок, который наконец-то получил то, о чем так долго и постыдно мечтал.

Леша схватил его за подбородок и заставил поднять голову.

– Смотри на меня, Давидос, – приказал он. – Хочешь меня? Хочешь по-настоящему?

Давид кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза горели лихорадочным блеском.

– Тогда забудь всё, чему тебя учили, – Леша оскалился. – Теперь я твой бог. И ты будешь делать всё, что я скажу. Понял?

– Да, Леша, – прошептал парень, прижимаясь лицом к его волосатому паху. – Всё, что скажешь.

За окном просыпался город, люди спешили на работу, жизнь шла своим чередом. Но в этой маленькой квартире время остановилось. Здесь, в липком зное утренней кухни, двое мужчин — один огромный и властный, другой молодой и одержимый — погружались в бездну, из которой не было возврата.

Леша снова прижал голову Давида к себе, его пальцы больно впились в кожу парня.

– Ну, тогда приступай, – скомандовал он. – И не смей останавливаться, пока я не разрешу.

Давид закрыл глаза и отдался своим инстинктам. Запах Леши, его вкус, его грубая сила — теперь это было единственной реальностью. Он чувствовал, как отчим тяжело дышит, как напрягаются его ноги, и понимал, что эта игра в «отчима и пасынка» подошла к концу. Теперь началось нечто совсем иное — грязное, животное и бесконечно притягательное.

Леша вдруг схватил его за волосы и заставил подняться. Он прижал Давида к стене, нависая над ним всей своей массой.

– А теперь, – прошептал он, обдавая парня запахом перегара и мужского пота, – я покажу тебе, как это делают по-взрослому. Без всяких этих твоих нежностей.

Он грубо впился в губы Давида поцелуем, который больше напоминал укус. Давид почувствовал вкус крови и соли, но это лишь подстегнуло его страсть. Он обхватил ногами мощное бедро Леши, чувствуя, как жесткие волосы царапают его кожу, и понял: он готов на всё. На любую грязь, на любое унижение, лишь бы этот огромный мужчина продолжал называть его своим «Давидосом» и никогда не отпускал из своего душного, порочного плена.