← Назад к обзору

Отчим и давидос

Бездна под кожей

Кухня превратилась в клетку, где хищник наконец-то перестал притворяться спящим. Давид чувствовал, как холодная плитка стены впивается в лопатки, а спереди его придавливает раскаленный пресс Лешиного тела. Отчим дышал тяжело, с хрипом, и каждый этот выдох, пропитанный вчерашним спиртным и утренней сыростью, заставлял колени Давида подгибаться.

– Ну что, Давидос, – Леша отстранился на сантиметр, но только для того, чтобы заглянуть парню в глаза своим тяжелым, мутным взглядом. – Думал, я не замечу, как ты вокруг меня крутишься? Как ты на мои станки в ванной пялишься?

Давид молчал, его грудь ходила ходуном. Он смотрел на бритую подмышку отчима, которая была прямо перед его лицом. Идеально гладкая кожа, блестящая от свежего пота, казалась чем-то инородным на этом огромном, заросшем волосами теле.

– Я... я не знал, что ты проснулся, – прошептал Давид, наконец обретая голос.

– Ты много чего не знал, – Леша ухмыльнулся, и эта ухмылка была лишена всякой доброты. – Ты думал, я просто так дома в одних трусах щеголяю? Мне нравилось смотреть, как ты краснеешь. Как ты глаза отводишь, когда я мимо прохожу. А вчера... вчера ты совсем берега попутал.

Отчим снова прижал его к стене, на этот раз сильнее. Давид почувствовал, как жесткие волосы на ногах Леши трутся о его собственные бедра. Это было то самое ощущение, от которого он просыпался по ночам в холодном поту, — смесь отвращения к самому себе и неконтролируемого, животного вожделения.

– Тебе же нравится этот запах, да? – Леша вдруг поднял руку и прижал выбритую подмышку прямо к лицу Давида. – Нюхай. Ты же этого хотел всю ночь.

Давид зажмурился, но не отвернулся. Напротив, он подался вперед, вдыхая концентрированный аромат мужского тела. Это был запах соли, кожи и дезодоранта, который уже давно выветрился, оставив лишь естественную, тяжелую основу. Он лизнул влажную кожу, чувствуя, как Леша вздрогнул.

– Ох ты ж... – прорычал отчим, его пальцы еще сильнее впились в волосы на затылке Давида. – Какая же ты дрянь, Давидос. Мамка твоя и не подозревает, кого вырастила.

– Она не придет еще долго, – выдохнул Давид, отрываясь от его тела. – У нее двойная смена.

– Значит, у нас много времени, – голос Леши стал опасно тихим. – Раз уж ты решил поиграть в грязные игры, то играть будем по моим правилам. Понял?

Он схватил Давида за руку и потащил прочь из кухни. Парень едва поспевал за ним, спотыкаясь о собственные ноги. Они вошли в комнату Леши — место, которое всегда было для Давида запретной территорией. Здесь пахло еще сильнее: табаком, кожей и тем самым тяжелым мужским духом, который Давид теперь узнавал из тысячи.

Леша толкнул его на кровать, а сам остался стоять, возвышаясь над ним. В полумраке комнаты его фигура казалась еще массивнее. Свет из окна падал так, что подчеркивал каждый рельеф его гладкого торса и густую, дикую поросль, начинавшуюся от самой кромки трусов и уходящую вниз, к тяжелым ступням.

– Снимай всё, – скомандовал Леша, не сводя с него глаз. – Я хочу видеть, на что ты там дрочил, представляя меня.

Давид дрожащими руками начал стягивать футболку. Его лихорадило. Страх быть разоблаченным сменился экстазом от того, что всё происходит наяву. Когда он остался полностью нагим под тяжелым взглядом отчима, Леша медленно подошел и сел на край кровати.

– Посмотри на меня, – Леша взял его за подбородок, заставляя смотреть на свои волосатые ноги. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь? Я твой отчим, пацан. Я тебя в школу водил.

– Ты мне не отец, – отрезал Давид, чувствуя, как внутри закипает странная, темная злость. – Ты просто мужик, который спит с моей матерью и ходит перед моим носом в трусах. Ты сам этого хотел.

Леша на мгновение замер, а потом его лицо исказилось в яростной гримасе. Он рывком повалил Давида на спину и навис сверху, придавливая его своим весом. Теперь Давид чувствовал всё: и жесткость волос на его паху, и гладкость его груди, и жар, исходящий от каждого дюйма этого огромного тела.

– Ах ты щегол... – прохрипел Леша. – Смелый стал? Ну, посмотрим.

Он схватил руку Давида и заставил его коснуться своих сосков, окруженных жесткими, редкими волосками.

– Чувствуешь? – Леша дышал ему прямо в губы. – Это всё теперь твое. Ты же этого хотел? Чтобы я тебя заметил? Чтобы я перестал звать тебя просто «Давидосом»?

Давид не мог ответить, он лишь судорожно кивнул. Его рука скользнула ниже, в густую чащу волос на животе отчима. Кожа там была горячей, влажной. Он чувствовал, как Леша напрягается под его пальцами, как его дыхание становится всё более рваным.

– Ты такой грязный, Давид, – Леша впервые назвал его по имени, и от этого звука у парня по спине пробежали мурашки. – Но мне это нравится. Мне нравится, что ты меня боишься и хочешь одновременно.

Леша внезапно перевернул его на живот, придавливая лицом в подушку. Давид почувствовал тяжесть его тела на своей спине. Волосатые ноги отчима переплелись с его ногами, создавая невыносимое трение.

– Леша... – приглушенно позвал Давид.

– Молчи, – оборвал его отчим. – Теперь я буду говорить. Ты будешь делать всё, что я прикажу. Ты будешь моей маленькой тайной, Давидос. И если ты хоть слово пикнешь матери...

– Не пикну, – выдохнул Давид, вцепляясь пальцами в простыни. – Никогда.

Леша наклонился к его уху, его небритая щека оцарапала нежную кожу Давида.

– Хороший мальчик. Знаешь, я ведь тоже на тебя поглядывал. Думал: «Растет пацан, скоро совсем взрослый станет». Но я не думал, что ты такой... голодный.

Он начал медленно двигаться, втираясь своим телом в спину Давида. Это было грубо, неловко и бесконечно правильно. Давид чувствовал запах пота Леши, который теперь стал для него единственным кислородом. Он представлял, как сейчас выглядит со стороны: его худое тело под огромным, волосатым мужчиной. Это было воплощение всех его самых грязных фантазий.

– Повернись, – скомандовал Леша через несколько минут.

Давид подчинился, его глаза были затуманены. Леша сидел над ним, тяжело дыша. На его гладкой груди блестели капли пота, а соски напряглись. Он выглядел как античное божество, если бы божества могли пахнуть перегаром и носить дешевые боксеры.

– Давидос, – Леша протянул руку и провел большим пальцем по его губам. – Ты ведь понимаешь, что после этого мы не сможем просто завтракать вместе, как раньше?

– Я не хочу, как раньше, – Давид поймал его руку и прижался к ладони щекой. Ладонь пахла табаком и чем-то соленым. – Я хочу, чтобы ты всегда на меня так смотрел. Чтобы ты знал, что я твой.

Леша усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней злобы. Скорее, это было мрачное удовлетворение.

– Ты мой, пацан. С потрохами мой.

Он снова приник к его губам, на этот раз поцелуй был долгим, собственническим. Давид чувствовал, как мир вокруг перестает существовать. Была только эта комната, этот жар и этот мужчина, который стал для него всем.

Леша вдруг отстранился и встал, поправляя трусы, которые сползли совсем низко, обнажая густую поросль на ягодицах.

– Иди в душ, – бросил он, снова превращаясь в того самого грубого отчима. – Приведи себя в порядок. Скоро мать позвонит.

Давид поднялся, чувствуя слабость в ногах. Он смотрел на спину Леши — широкую, мощную, покрытую легким слоем пота.

– Леша? – позвал он тихо.

– Чего еще? – отчим обернулся, его взгляд снова стал колючим.

– Спасибо.

Леша лишь фыркнул и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Но Давид знал: это не конец. Теперь, когда плотина прорвана, их жизнь превратится в череду тайных встреч, грязных шепотов и обжигающих прикосновений.

Он зашел в ванную и увидел на полке станок Леши. Тот самый, которым отчим брил свои подмышки и грудь. Давид взял его в руки, чувствуя на лезвиях остатки его щетины. Он поднес станок к лицу и глубоко вдохнул.

В зеркале на него смотрел парень с лихорадочно блестящими глазами и покусанными губами. Он больше не был тем Давидосом, которого Леша хлопал по плечу. Он стал кем-то другим — соучастником, рабом своей страсти, частью тайной жизни мужчины, которого он одновременно ненавидел и боготворил.

С кухни донесся шум воды и звон посуды. Леша вел себя так, будто ничего не произошло. Но Давид слышал, как тот насвистывает какой-то мотив, и знал: отчим тоже ждет момента, когда дверь квартиры захлопнется за матерью, и они снова останутся вдвоем в этой душной, пропитанной желанием тишине.

Давид включил душ, смывая с себя следы пота и страха, но он знал, что запах Леши уже никогда не смоется. Он въелся в его поры, в его мысли, в саму его суть. И это было самое прекрасное и самое грязное, что когда-либо случалось в его жизни.

– Давидос! – крикнул Леша из кухни. – Ты там уснул, что ли? Яичница остынет!

– Иду, Леш! – отозвался Давид, вытираясь полотенцем, которое пахло кондиционером для белья и — самую малость — тем самым мускусным ароматом отчима.

Он вышел на кухню. Леша сидел за столом, уже в майке-алкоголичке, которая едва скрывала его мощные плечи. Он даже не поднял головы, когда Давид сел напротив.

– Ешь давай, – буркнул он, пододвигая к нему тарелку. – А то бледный какой-то.

Давид взял вилку, его рука всё еще немного дрожала. Он посмотрел на Лешу — тот сосредоточенно жевал, глядя в телевизор. Но под столом Давид внезапно почувствовал, как тяжелая, волосатая нога отчима прижалась к его голени. Леша не смотрел на него, но его нога медленно, уверенно двигалась вверх-вниз, напоминая о том, что произошло в спальне.

Давид опустил голову, пряча улыбку. Игра продолжалась. И на этот раз ставки были как никогда высоки.

– Вкусно, – прошептал он.

– А то, – Леша наконец взглянул на него, и в глубине его глаз Давид увидел обещание. Обещание новой ночи, новой грязи и новой, запретной близости. – Ешь, Давидос. Тебе силы понадобятся.

В этот момент замок входной двери щелкнул. Вернулась мать.

– Привет, мои хорошие! – раздался её голос из коридора. – А что это у вас так душно? Опять окна не открывали?

Леша мгновенно убрал ногу и принял свой обычный, лениво-равнодушный вид.

– Да жара просто, Свет, – басом отозвался он. – Давидос вот завтракает, а я за ним присматриваю.

Давид посмотрел на отчима. Тот подмигнул ему — едва заметно, одним движением века. И в этом жесте было больше правды, чем во всей их предыдущей жизни. Теперь они были повязаны одной тайной, одной грязью, которая сделала их ближе, чем любые кровные узы.

– Привет, мам, – сказал Давид, вставая из-за стола. – Мы просто... разговаривали.

Мать вошла на кухню, поцеловала Лешу в щеку, а Давида потрепала по волосам. Она и не подозревала, что воздух в этой комнате всё еще вибрирует от напряжения, что на простынях в спальне остались следы их безумия, а её сын теперь смотрит на её мужа совсем другими глазами.

– Ну и хорошо, – улыбнулась она. – Дружно живете, я рада.

Леша усмехнулся, глядя на Давида.

– Очень дружно, Свет. Прямо душа в душу. Правда, Давидос?

– Правда, – эхом отозвался парень, чувствуя, как внутри него снова начинает разгораться тот самый пожар, который может потушить только один человек во всем мире.

И этот человек сейчас сидел перед ним, в своей неизменной майке, с бритыми подмышками и волосатыми ногами, готовый в любой момент снова превратить жизнь своего пасынка в сладкий и грязный кошмар.