Отец
Осколки разбитой короны
Юки уже взялся за полированную ручку массивной двери, когда на секунду замер. Запах жженого табака и приторного, дурманящего персика словно застыл в неподвижном воздухе разгромленного зала. Отец медленно повернул голову через плечо. Его пронзительные небесно-голубые глаза, в которых все еще плясали остаточные лазурные искры, с ледяным презрением скользнули по неподвижной, залитой багровой юшкой туше Ча Хэ Ин.
Он сделал два неторопливых шага назад, подошел к распростертой мечнице и слегка пнул носком тяжелого ботинка ее окровавленное плечо. Девушка издала глухой, булькающий стон, едва слышный из-за разорванного рта.
– И еще кое-что, падаль, – негромко, но с такой тяжестью в голосе произнес отец, что у меня внутри все сжалось. – Держись от Джинву как можно дальше. Запомни это своими отбитыми мозгами раз и навсегда.
Он наклонился чуть ниже, обдавая ее запахом сигаретного дыма.
– Мой сын стал зазнавшимся куском дерьма, тут спорить не стану, но он — моя плоть и кровь. Я вырастил его, я хоронил из-за него свои нервы и силы. А ты... ты была лишь ядовитой тварью, пиявкой, которая впилась в его раздутое эго и высасывала остатки разума, нашептывая сказки о его божественности. Ты разлагала его изнутри, упиваясь чужим могуществом. Если я хоть раз еще увижу тебя на расстоянии пушечного выстрела от него — молния опустится не на твое лицо. Я испепелю тебя до состояния серого пепла прямо на глазах у всего Сеула. Ты меня поняла?
Хэ Ин не могла ответить. Она лишь мелко задрожала, вжимая голову в плечи, пачкая белоснежный мрамор свежей кровью, текущей из пустоты во рту.
– Воспитательный процесс окончен, – бросил Юки в пустоту, выпрямился и толкнул тяжелые дубовые двери.
Створки распахнулись наружу.
В тот же миг в зал ворвался ослепительный, режущий глаза свет десятков фотовспышек и шум встревоженной толпы. Пресса, высокопоставленные чиновники, элитные охотники ассоциации — никто не ушел далеко. Они столпились в коридоре, оцепеневшие, жадно ловящие каждый звук, доносившийся из-за запертых дверей. И теперь перед ними предстала картина, от которой у любого перехватило бы дыхание.
Я лежал на полу, раздавленный, неспособный подняться. Мой смокинг был превращен в тлеющие лохмотья, обнажая покрытую электрическими ожогами кожу. Из сломанного носа и рассеченных губ натекла темная, густая лужа, смешиваясь с каменной крошкой. Рядом стонала истерзанная, изуродованная Ча Хэ Ин — признанная красавица и национальная гордость, превращенная в бесформенное, кровоточащее месиво без голоса и лица.
Камеры стрекотали, объективы жадно ловили каждую деталь нашего падения.
И самое страшное было не в физической боли. Самое страшное было во взглядах.
Я мутным, заплывшим взором окинул толпу за порогом. Там стояли люди, которые еще полчаса назад падали ниц, боясь поднять глаза на Теневого Монарха. Там были магнаты, молившие о защите, охотники, искавшие моей милости. Но сейчас... сейчас в их глазах не было ни капли ужаса. Не было сочувствия. Не было ярости на того, кто сотворил это с нами.
В их глазах читалось лишь мрачное, холодное, единодушное удовлетворение.
Они смотрели на нас без жалости. Как смотрят на бешеных псов, которых наконец-то пристрелил или посадил на железную цепь опытный псарь. Ни один охотник не обнажил оружие. Ни один целитель не бросился вперед с исцеляющими чарами, пока Юки не сделал шаг в сторону, небрежно стряхивая пепел с сигареты на полированный паркет холла.
Отец прошел сквозь расступающуюся перед ним толпу, как ледокол сквозь рыхлый снег. Люди почтительно склоняли головы, освобождая дорогу охотнику номер один. Никто не смел даже дышать громко в его присутствии.
А нас просто оставили лежать в собственной грязи под безжалостным прицелом объективов.
***
Я очнулся от монотонного, сводящего с ума писка медицинских мониторов.
Потолок был стерильно-белым. Запах озона выветрился, сменившись резким, въедливым духом антисептиков, спирта и жженой кожи. Я попытался пошевелиться, но все тело отозвалось тупой, разрывающей мышцы болью. Моя грудь, ребра, руки и шея были туго забинтованы. В вены на обеих руках вели пластиковые трубки капельниц.
Я инстинктивно потянулся внутрь себя — туда, где всегда спала безграничная бездна царства теней. К моим верным генералам. К Игрису, к Беру, к миллионам солдат, готовых восстать из мрака по первому зову.
Ничего.
Пустота. Глухая, ледяная, непроглядная мгла. Мое мана-ядро было сковано чудовищным замком. Словно вокруг источника моей силы оплели километры колючей проволоки, раскаленной добела. Каждая попытка выдавить хоть каплю маны отдалась такой судорогой во внутренних органах, что я захрипел, сжимая зубы и вжимаясь затылком в жесткую подушку.
Я был заперт в обычном, бренном, слабом теле. Я снова стал тем жалким E-рангом, которого мог раздавить любой рядовой монстр из низшего подземелья.
– Не дергайся, парень, – раздался глухой, усталый голос сбоку.
Я с трудом повернул голову. В кресле у окна, опершись обеими руками на рукоять своей полированной трости, сидел Го Гун Хи. Председатель ассоциации выглядел постаревшим на добрый десяток лет, глубокие морщины на его лице казались высеченными из гранита. На столике рядом с ним лежал пульт от настенного телевизора.
– Где... – голос не слушался меня, из горла вырвался лишь жалкий, хриплый скрежет. – Где я?
– В закрытом стационаре Ассоциации, – спокойно ответил старик, не меняя позы. – Здесь лучшие целители S-ранга латали тебя всю ночь. Им пришлось тяжело. Раны, оставленные молнией господина Сона, практически не поддаются обычной магии восстановления. Они рубцуются медленно, выжигая каналы маны. Твой отец знал, куда бить. Он не собирался тебя убивать. Он хотел, чтобы ты запомнил этот день до конца своей жизни.
Я судорожно сглотнул вязкую, горькую слюну.
– А... Хэ Ин?
Лицо Го Гун Хи на миг окаменело. В его глазах мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и глубокой печалью.
– Охотник Ча находится в соседнем крыле, в реанимации. Ее жизнь вне опасности, если это можно назвать жизнью.
Председатель медленно поднял пульт и нажал на кнопку. Большой плоский экран на стене бесшумно вспыхнул, являя утренний выпуск экстренных новостей.
Я замер, уставившись на экран.
На бегущей строке алыми буквами пылали заголовки: *«Крах иллюзий: Теневой Монарх и его спутница поставлены на место», «Охотник номер один возвращается к наведению порядка», «Конец эпохи безнаказанности»*.
На экране сменяли друг друга кадры со вчерашнего вечера. Мое разбитое лицо, крупный план окровавленной Хэ Ин, вжимающейся в мрамор, и широкая, удаляющаяся спина моего отца в черном костюме. Ведущий новостей — авторитетный аналитик, который еще неделю назад с придыханием рассказывал о моем «божественном статусе», — говорил жестко, хладнокровно, без тени былого благоговения:
– «...Инцидент на благотворительном вечере обнажил глубочайший кризис внутри верхушки сильнейших пробужденных. Поведение Сон Джинву и Ча Хэ Ин в последние месяцы перешло все допустимые границы морали и закона. Источники подтверждают: пара систематически демонстрировала неприкрытое презрение к обществу, ставя себя выше законов человечества. Вмешательство легендарного охотника Сон Юки было признано жесткой, но необходимой мерой пресечения тирании...»
Картинка сменилась. На экране появился официальный представитель Ассоциации охотников.
– «Ассоциация заявляет о нейтралитете в семейных вопросах господина Сона, – зачитывал чиновник, – однако выражает полную солидарность с позицией о недопустимости антигуманного отношения к гражданам со стороны пробужденных любого ранга. Охотник Сон Юки действовал в рамках полномочий высшего надзора».
Они даже не осудили его. Ни одна живая душа в этой стране не заикнулась о превышении силы. Весь мир словно вздохнул с облегчением от того, что нашелся кто-то, способный стереть с моего лица надменную ухмылку.
Но следующий репортаж заставил мое сердце оборваться и ухнуть в ледяную бездну.
На экране появилась фотография Ча Хэ Ин — ее прежний снимок, сияющий, прекрасный, где она улыбалась на обложке глянцевого журнала с золотым мечом в руках. А рядом — медицинское заключение с размытым, но безошибочно узнаваемым снимком со вчерашней ночи.
– «Медицинская коллегия ассоциации вынесла окончательный вердикт относительно охотника S-ранга Ча Хэ Ин, – чеканил диктор. – Травмы, нанесенные электрическим разрядом высшего порядка, необратимы. Лицевые кости раздроблены, мимическая мускулатура и кожные покровы уничтожены некрозом от магии молнии. Язык восстановить невозможно — целители подтвердили необратимое выгорание клеточной структуры. Охотник Ча Хэ Ин лишена возможности говорить и никогда больше не сможет выйти на поле боя из-за тотального поражения нервной системы. Ее карьера охотника официально завершена. Лицензия аннулирована».
Конец.
Женщина, которая так кичилась своей идеальной внешностью, которая упивалась тем, как мужчины замирали от ее взгляда, которая шептала мне о нашем общем превосходстве над миром... была уничтожена. Лишена голоса. Лишена красоты. Превращена в немого, изувеченного изгоя, от которого теперь будут с ужасом отворачиваться на улицах.
– Никто не заступился за нее, Джинву, – тихо произнес Го Гун Хи, выключая телевизор.
Экран погас, оставив палату в полумраке.
– Знаешь почему? – старик посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было злорадства — только безмерная горечь. – Потому что люди долго терпели. Вы вели себя как чудовища. Вы забыли, для чего охотникам дана эта сила. Вы решили, что врата и подземелья сделали вас новыми господами, а всех остальных — скотом. Ча Хэ Ин была талантливым бойцом, но близость к твоей тьме окончательно сожгла ее душу. Она превратилась в пустышку, питающуюся твоим тщеславием. И твой отец... он единственный, у кого хватило духа остановить эту катастрофу до того, как ты пролил бы невинную кровь.
Старик медленно поднялся с кресла, тяжело опираясь на трость.
– Поправляйся, Джинву. Физически ты восстановишься. Но вот кем ты выйдешь из этой палаты — решать только тебе.
Он развернулся и, шаркая, вышел за дверь. Замок тихо щелкнул.
Я остался один.
Тишина палаты обрушилась на меня многотонной плитой. Мерный стук капельницы отсчитывал секунды, словно метроном на похоронах.
Я лежал на спине, глядя в белый, пустой потолок, и в моей голове начали всплывать картины. Одна за другой, безжалостно, вскрывая слои самообмана, в котором я жил последний год.
Я вспомнил, как все начиналось.
Больница. Мама, лежащая среди трубок, медленно угасающая от проклятия Вечного Сна. Ее тонкие, прозрачные пальцы, которые я сжимал, обещая себе сделать все, чтобы спасти ее. Отец, который возвращался из кровавых рейдов с пустыми, выжженными глазами, пахнущий дешевыми сигаретами, кровью тварей и спелыми персиками — единственным, что напоминало ему о нормальной жизни. Он отдавал каждую копейку на поддержание маминой палаты, на мое обучение, на безопасность Джи-А. Он не спал сутками, ломал кости, терпел боль, но никогда — ни единого раза! — не поставил себя выше тех несчастных людей, которых вытаскивал из разорванных монстрами кварталов.
А потом появилась система. Появилась безграничная сила.
И что сделал я?
Я вспомнил, как начал смотреть на людей. Сначала как на слабаков, потом — как на досадную помеху. А затем появилась Хэ Ин. Ее льстивый, сладкий шепот.
*«Джинву, ты выше них... Ты бог, они должны трепетать... Посмотри, как они кланяются тебе... Зачем тебе этот старик с его моралью? Ты превзошел всех...»*
Я ведь слышал это. И мне это нравилось. Я упивался этим ядом, позволяя ему заполнять вены вместо крови. Я позволил себе поверить, что стал божеством. Я забыл маму. Забыл сестру, которую отец был вынужден увезти на другой конец планеты, спасая от моей собственной безумной тени. Я вычеркнул отца, словно старую, ненужную вещь, решив, что он — пережиток прошлого, жалкий старик, не способный понять мое «величие».
А вчера... вчера Хэ Ин повысила на него голос. Она велела ему склонить голову.
Ему. Человеку, который нес весь этот проклятый мир на своих плечах задолго до того, как я получил свою первую царапину.
И я не остановил ее. Я стоял рядом и упивался моментом, готовый натравить на родного отца армию мертвецов.
В груди что-то лопнуло. Словно плотина, сдерживавшая первобытный, человеческий стыд, рухнула под напором правды.
– Боже... – вырвался из моего горла сдавленный, хриплый стон.
Я поднял перед собой забинтованную, дрожащую руку. На ней не было черного теневого пламени. Не было когтей монарха. Была лишь слабая, человеческая рука, неспособная даже удержать чашку воды без дрожи.
Я вспомнил глаза отца. В них не было ненависти. В них была только безграничная, вселенская боль родителя, чей ребенок превратился в чудовище. Он не стал меня убивать. Он мог стереть меня в пыль тем первым ударом молнии, но он лишь сорвал с меня эту проклятую, фальшивую корону, швырнув обратно на землю.
По моим щекам покатились первые горячие капли.
Они обжигали растрескавшуюся кожу, щипали свежие рубцы на губах, но я не пытался их стереть. Я зажмурился, впиваясь ногтями в казенную простыню, и беззвучно зарыдал. Мое тело сотрясали судороги — не от электричества, а от дикой, раздирающей душу агонии осознания.
Я предал все. Предал память о маме. Предал отца. Предал самого себя — того мальчика, который просто хотел защитить свою семью.
– Боже... – сквозь рыдания, захлебываясь собственными слезами, шептал я в пустую палату, сжимая простыни до хруста пальцев. – Что я наделал... Что же я, блядь, наделал...
И в ответ мне была лишь тишина, нарушаемая мерным, равнодушным писком кардиомонитора, отсчитывающего биение живого, уязвимого и бесконечно одинокого человеческого сердца.