Отец
Тень без венца
Боль больше не была абстракцией, которую услужливо заглушала регенерация системы.
Она стала осязаемой, тяжелой, как свинец, и пульсировала в каждой клетке моего искалеченного тела. Любая попытка вздохнуть полной грудью отзывалась треском в сломанных ребрах. Во рту стоял неистребимый привкус запекшейся крови, перемешанный со вкусом дешевых больничных полосканий. Мое мана-ядро, прежде бурлившее бесконечным океаном темной энергии, сейчас напоминало кусок оплавленного шлака, стянутый раскаленными добела стальными цепями. Я чувствовал эту чужую, лазурную искру отца — она сидела в самом центре моего естества, как сторожевой пес, готовый испепелить меня изнутри при малейшей попытке воззвать к тени.
Я остался один. Без армии. Без божественного величия. Без короны, которую сам себе надел на голову.
Когда за Го Гун Хи закрылась дверь, я пролежал неподвижно еще около часа. Часы на стене тикали с монотонной жестокостью, отмеряя секунды моего позора. За окном палаты шумел Сеул — город, который я еще вчера считал своей личной собственностью. Машины гудели, люди спешили по своим делам, жили, умирали, радовались. Мир не рухнул от того, что Теневой Монарх оказался повержен. Мир просто с облегчением перешагнул через меня.
Стиснув зубы до скрежета, я сбросил с себя тонкое казенное одеяло.
Боль ударила в голову раскаленным молотом. Я зашипел, опустив босые ступни на ледяной линолеум. Тело дрожало мелкой, позорной дрожью, ноги подкашивались, словно у немощного старика. Я потянулся к рукам, безжалостно выдергивая иглы капельниц из вен на сгибах локтей. На белую ткань больничной сорочки брызнули темные капли, но мне было плевать.
Мне нужно было увидеть ее.
Я должен был своими глазами взглянуть на то, к чему привело наше безумие.
Держась рукой за гладкую, холодную стену, я поплелся к выходу из палаты. Каждый шаг давался с боем: мышцы протестовали, суставы ныли от последствий колоссального электрического удара. Я толкнул тяжелую дверь и вышел в длинный, залитый белым флуоресцентным светом коридор закрытого отделения Ассоциации.
Дежурившие у поста охранники и медсестры замерли, заметив меня. В их глазах не было благоговейного страха, который я привык видеть. Не было желания броситься на колени. Они смотрели на меня с холодной, отстраненной жалостью — как на тяжелобольного преступника, которому позволили доживать последние дни. Никто не преградил мне путь. Они просто молча расступались, отводя взгляды.
Палата интенсивной терапии находилась в самом конце крыла, за массивным стеклянным окном.
Я подошел к нему, тяжело опираясь ладонью о прозрачную преграду, оставляя на ней мутный отпечаток дрожащих пальцев. Внутри, среди бесконечного леса капельниц, дыхательных аппаратов и пищащих мониторов, лежала она.
Ча Хэ Ин.
От прекрасной мечницы, чья золотая грива волос и безупречные черты сводили с ума фанатов по всей Азии, не осталось ничего. Ее голова была забинтована так плотно, что наружу выглядывали лишь пересохшие, потрескавшиеся губы и один уцелевший глаз, окруженный багрово-черными кровоподтеками. Нижняя челюсть была зафиксирована железными спицами, вкрученными прямо в кость. Из угла ее рта тянулась прозрачная трубка аспиратора, непрерывно откачивающая сукровицу и пену — отец сдержал слово, молния выжгла ткани так глубоко, что регенерация целителей захлебнулась в некрозе.
Она не спала.
Ее единственный открытый глаз — тусклый, налитый кровью, полный животного ужаса — медленно повернулся в сторону окна. И замер, сфокусировавшись на мне.
Я надеялся увидеть в этом взгляде хоть каплю прежней привязанности. Хоть крупицу того тепла, которое, как мне казалось, связывало нас последние месяцы. Но там не было любви. Там никогда ее не было.
В ее глазу вспыхнула дикая, первобытная, клокочущая ненависть.
Хэ Ин дернулась на постели. Ремни, фиксирующие ее руки, натянулись со скрипом. Аппараты жизнеобеспечения тревожно запищали, фиксируя скачок давления. Она попыталась что-то сказать, раскрыла изуродованный рот, но оттуда вырвалось лишь отвратительное, булькающее мычание. Без языка, со сломанным нёбом, она не могла издать ни единого членораздельного звука. Она билась, захлебываясь собственной слюной и яростью, тыча скрюченным пальцем в мою сторону, словно обвиняя меня во всем, что с ней произошло.
И она была права.
Это я позволил ей поверить в собственную неуязвимость. Это я поощрял ее спесь, упиваясь тем, как она унижает людей от моего имени. Я был ее щитом, ее тараном, ее божеством. А когда пришла расплата, я оказался не в силах защитить даже самого себя.
В палату вихрем влетели врачи, удерживая бьющуюся в истерике девушку, вводя ей в катетер успокоительное. Ко мне подошел седой целитель и, не глядя в глаза, тихо произнес:
– Вам лучше уйти, охотник Сон. Ваше присутствие убивает ее.
Я ничего не ответил. Я просто отступил назад, чувствуя, как внутри разверзается черная, смердящая дыра. Развернулся и, шаркая ногами по полу, побрел обратно в свою палату.
Каждый шаг давался все тяжелее, но физическая боль была ничем по сравнению с тем удушающим стыдом, который давил на плечи. Я создал чудовище. Я сам стал чудовищем. И теперь расплачивался за это не только я, но и те, кто имел глупость оказаться рядом со мной.
Когда я переступил порог своей палаты и закрыл за собой дверь, воздух в комнате показался мне странным.
Он больше не пах хлоркой и лекарствами.
Сквозь приоткрытую пластиковую раму окна тянуло свежим вечерним ветром, но вместе с ним в комнате отчетливо ощущался другой запах. Терпкий, горьковатый аромат дорогого табака, легкая озоновая гарь и сладкий, почти приторный запах спелых, сочных персиков.
Мое сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле. Печать молнии внутри моей груди отозвалась предупреждающим, обжигающим уколом.
Возле распахнутого окна, закинув длинную ногу на ногу, сидел Сон Юки.
Отец сменил вчерашний разорванный смокинг на простую свободную черную футболку без рукавов и темно-серые карго-штаны с тяжелыми армейскими ботинками. При таком освещении его фарфорово-белая кожа казалась почти призрачной. Татуировки — грозовые драконы, переплетенные с молниями, — черными змеями обвивали его мощные мускулистые руки, поднимались по шее и скрывались за линией челюсти. В мочках ушей тускло поблескивало серебро колец. Взъерошенные смоляные волосы трепал сквозняк.
В одной руке он держал раскладной охотничий нож с тонким, бритвенно-острым лезвием, а в другой — крупный, бархатистый персик. Отец медленно, с идеальной хирургической точностью срезал с фрукта тонкую кожицу, отправляя сочные кусочки прямо в рот. В пепельнице на подоконнике тлела забытая сигарета, пуская вверх тонкую серую струйку.
Его рост даже в сидячем положении подавлял. Все его существо излучало такую первобытную, спокойную опасность, что воздух вокруг него словно подрагивал от статического электричества.
– Навестил свою подружку? – не оборачиваясь, негромко спросил он.
Его голос был спокойным, глубоким, но в этой обманчивой мягкости таилась мощь океанской волны, готовой обрушиться на берег.
Я замер у двери, не зная, куда деть руки. Мое тело инстинктивно сжалось, ожидая удара. Я был готов к тому, что он снова впечатает меня в стену, сломает оставшиеся кости или вовсе выжжет сердце.
– Навестил, – хрипло выдавил я, прислонившись спиной к дверному косяку, потому что ноги отказывались держать меня.
Юки отправил в рот еще одну дольку персика, неторопливо прожевал и только после этого повернул голову.
Его небесно-голубые глаза, неестественно яркие, чистые, лишенные малейшего намека на сомнение, впились в меня, как два лазерных луча. Он окинул взглядом мои босые ноги, капли крови на сорочке, забинтованный торс и дрожащие колени.
– Зрелище жалкое, – констатировал отец, щелчком лезвия срезая очередную полоску мякоти. – Вчера ты строил из себя владыку мироздания, а сегодня едва стоишь на ногах после того, как тебе всего лишь указали твое место в пищевой цепочке.
Я опустил голову. У меня не было сил спорить. Не было аргументов. Не было злости. Вся спесь, копившаяся месяцами, вытекла из меня вместе с кровью на мраморном полу банкетного зала.
– Зачем ты пришел? – тихо спросил я, глядя в пол. – Добить? Посмотреть, как я подыхаю от твоей печати?
Юки издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Он аккуратно сложил нож, убрал его в карман и взял с подоконника тлеющую сигарету. Глубоко затянулся, на мгновение прикрыв глаза, и выпустил плотное облако сизого дыма в открытую створку окна.
– Если бы я хотел тебя убить, Сон Джинву, ты бы не проснулся в больничной палате. Твои кости давным-давно смешали бы с известью на полигоне за городом.
Он поднялся с кресла.
Его фигура — громадная, широкоплечая, ростом под два метра — заслонила собой весь свет из окна. Отец сделал шаг вперед, и пол под его тяжелыми ботинками едва слышно скрипнул. Я невольно вжался затылком в дверь, ожидая боли, но Юки просто подошел к прикроватной тумбочке, небрежно бросил на нее оставшуюся половину очищенного персика и остановился в полуметре от меня.
От него пахло домом. Тем старым, полузабытым домом из детства, когда мама еще была здорова, когда отец возвращался с рейдов усталый, пропахший порохом и дождем, но всегда приносил в кармане куртки пару сладких персиков для нас с сестрой.
– Ты ненавидишь меня сейчас? – прямо спросил отец, глядя на меня сверху вниз.
Я сглотнул ком в горле. Глаза предательски защипало, но я заставил себя поднять взгляд и посмотреть ему в лицо.
– Нет, – мой голос сорвался на шепот. – Я... я ненавижу себя.
Юки приподнял бровь, в его ухе качнулась серебряная сережка.
– Вот как? А вчера казалось, что ты любишь себя больше всех на этом свете.
– Я был идиотом, – слова давались тяжело, каждое из них царапало горло, словно битое стекло. – Я думал... я правда думал, что стал выше всего этого. Что эта сила... она делает меня особенным. Что человеческие правила больше не для меня. Я забыл... забыл, как мы жили. Забыл маму. Я позволил Хэ Ин говорить всю эту грязь... Я готов был напасть на тебя. На собственного отца.
Мои колени окончательно подломились. Я не смог удержать равновесие и тяжело осел на пол, упершись лбом в холодный линолеум, прямо к носкам его армейских ботинок.
– Прости меня... – глухо, в пол, прорыдал я, и плечи мои затряслись в беззвучных рыданиях. – Прости меня, отец... Я все уничтожил. Себя, ее... память о маме. Я стал тем, кого мы всегда презирали.
В палате повисла тяжелая, густая тишина. Лишь ветер шевелил жалюзи на окне да тлел забытый окурок.
Я ждал удара. Ждал презрительного плевка, очередного потока ледяных насмешек. Я заслужил это. Я заслужил, чтобы меня втоптали в грязь, потому что именно так я поступал со всеми остальными.
Но удара не последовало.
Вместо этого на мою макушку опустилась тяжелая, шершавая от мозолей и шрамов ладонь. Пальцы отца грубо, но без злобы сжались на моих взъерошенных смоляных волосах, заставляя меня поднять голову.
Юки смотрел на меня сверху вниз. В его небесно-голубых глазах больше не было убийственной ярости. В них плескалась усталость — вековая, тяжелая усталость человека, который нес на себе слишком много смертей и слишком много горя, чтобы позволить единственному сыну сгнить заживо в собственном тщеславии.
– Поднимайся, – негромко, но властно приказал он. – Не смей валяться у моих ног, как побитая собака. Я растил мужчину, а не сопливого нытика. Живо.
Я с трудом, опираясь руками о его колени, поднялся. Ноги дрожали, но я заставил себя выпрямиться, встречая его взгляд.
Юки убрал руку с моей головы и снова затянулся сигаретой.
– Твоя сила монарха, – произнес отец, стряхивая пепел прямо на пол, – это не дар. Это проклятие, парень. Мертвецы не умеют чувствовать. Они не знают сострадания, у них нет боли, нет страха. Когда ты окружил себя миллионами теней, ты начал думать как они. Ты стал мертвым еще при жизни. А эта девка... – он поморщился, вспоминая Хэ Ин, – она лишь ускорила процесс. Ей не нужен был ты, Джинву. Ей нужен был статус. Ей нужно было греться в лучах бога, чтобы тешить свое ничтожное эго. Она получила ровно то, чего заслуживала. Забудь о ней. Ее больше нет в твоей жизни.
– А я? – мой голос дрогнул. – Что со мной? Ты запечатал мое ядро. Я больше не слышу теней. Я... я слаб, как в самом начале.
Юки усмехнулся — на этот раз в уголках его губ промелькнуло что-то отдаленно похожее на одобрение.
– Ты слаб телом, сопляк. Но, может быть, теперь в твоей голове наконец-то появится мозг.
Он подошел к тумбочке, взял оставшуюся половину персика и грубо сунул ее мне в руку. Фрукт был холодным, липким от сладкого сока.
– Печать останется на месте. Ровно до тех пор, пока я не решу, что ты готов. Пока ты не научишься снова уважать чужую жизнь, уважать слабость тех, кто не может постоять за себя, и помнить, чью фамилию ты носишь. Если ты хочешь быть защитником, если хочешь быть охотником — ты начнешь с самых низов. Пешком. С мечом в руках и синяками на ребрах, как обычный человек.
Отец затушил окурок в пепельнице и повернулся к двери.
– Завтра тебя выписывают, – бросил он через плечо, взявшись за дверную ручку. – Ассоциация выделит тебе временное жилье на окраине. Никаких пентхаусов, никаких слуг и никаких камер. Ты будешь жить на пособие и тренироваться под моим присмотром, пока из тебя не выветрится последняя дурь.
Он на секунду замер на пороге, его широкая спина заслонила дверной проем.
– И еще, Джинву.
Я поднял взгляд, сжимая в дрожащих пальцах истекающий соком персик.
– Джи-А звонила вчера из Америки, – не оборачиваясь, произнес Юки. – Спрашивала, как у тебя дела. Я сказал ей, что ее старший брат просто немного устал, но скоро поправится. Не смей заставлять меня врать собственной дочери второй раз. Ты меня понял?
– Понял, – выдохнул я. В этот раз в моем слове не было унижения. В нем была клятва.
Отец коротко хмыкнул, открыл дверь и вышел в коридор. Его тяжелые, уверенные шаги эхом разнеслись по больничному крылу и вскоре стихли.
Я остался один в темнеющей палате.
Посмотрел на персик в своей руке. Поднес его ко рту и откусил большой кусок. Сладкий, свежий сок наполнил рот, смывая вкус крови, лекарств и гари.
В груди тупо и ровно пульсировала отцовская молния, удерживая бездну на замке. Но впервые за долгие месяцы я почувствовал, что под этой запертой тьмой наконец-то снова бьется живое, человеческое сердце.