Отец
Эхо чужого яда
Прошла ровно неделя. Семь бесконечных, тягучих дней, за которые я заново учился дышать, не вздрагивая от острой боли в грудине, и ходить, не придерживаясь за стены. Больничная палата Ассоциации стала для меня чистилищем: здесь не было зеркал, не было слуг и не было той липкой, удушливой лести, которой я окружил себя в последние полгода. Были только белые стены, скрип тележек с медикаментами и холодная пустота внутри, где раньше бушевало море черного пламени.
Меня выписали без шума. Никаких кортежей с тонированными стеклами, никаких репортеров с микрофонами наперевес, никаких генералов гильдий, подобострастно склоняющих головы. Прессе запретили приближаться к закрытому крылу под страхом немедленного отзыва лицензий.
Отец приехал за мной сам.
Он ждал меня на служебной парковке, прислонившись широкой спиной к крылу старого, покрытого дорожной пылью внедорожника. На нем была простая темно-зеленая ветровка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими черные витки татуировок, свободные джинсы и те же тяжелые армейские ботинки, подошву одного из которых я до сих пор отчетливо помнил на своей спине. В зубах тлела неизменная сигарета, пуская сизый дым в пасмурное, затянутое свинцовыми тучами сеульское небо.
Увидев меня — бледного, исхудавшего, в безразмерной серой толстовке с капюшоном, скрывающим свежие шрамы, — Юки лишь коротко окинул меня с ног до головы своими пронзительными небесно-голубыми глазами.
– В машину, – бросил он сквозь зубы, не вынимая сигареты. – Нечего на ветру сопли морозить.
Мы ехали молча. Город за окном мелькал серыми фасадами небоскребов, рекламными щитами, неоновыми вывесками, но казался мне абсолютно чужим. Я смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были целы, но на костяшках остались грубые красноватые рубцы от ожогов молнии. Внутри не откликалось ничего. Печать отца сидела в мана-ядре монолитным железным замком. Стоило мне лишь мысленно потянуться к Бездне, как в грудине начинала пульсировать раскаленная электрическая игла, сухо предупреждая: не смей.
Юки привез меня на самую окраину Сеула. Старый район, где среди кривых улочек и полувековых сосен ютились одноэтажные деревянно-кирпичные дома. Здесь не пахло столичным лоском, здесь пахло сырой землей, печным дымом и хвоей.
– Твое новое пристанище, – сказал отец, заглушая мотор. – Дом деда. Давно пустует, но крыша не течет.
Первые три дня он действительно мне помогал.
Это было странно и непривычно. Человек, который сокрушил меня одним щелчком пальцев и сломал мою гордость, молча менял мне бинты на обожженной груди. Его пальцы, привыкшие сжимать оружие и разрывать врагов молниями, касались моих изувеченных ребер удивительно аккуратно, хотя лицо при этом оставалось каменным. Он варил густой, крепкий бульон из говяжьих костей, заставлял меня пить горькие травяные отвары, восстанавливающие поврежденные нервы, и молча ставил на тумбочку вазочку со свежими, сочными персиками.
Но ровно на четвертый день эта иллюзия заботы закончилась.
Я проснулся на рассвете от того, что тонкое одеяло с меня сорвали резким рывком. В комнате стоял утренний, пробирающий до костей холод.
– Подъем, – раздался над ухом ледяной голос Юки.
Я с трудом разлепил глаза, сжимаясь от сквозняка.
– Отец?.. Который час?
– Шесть утра, – он бросил мне на грудь грубые рабочие перчатки и застиранную фланелевую рубашку. – Лафа кончилась, Джинву. Целители сказали, что твои кости срослись. Каналы маны запечатаны, но твои руки и ноги на месте. Вставай. Нужно нарубить дров на неделю, натаскать воды из колодца и починить забор на заднем дворе.
– Дров?.. – опешил я, приподнимаясь на локтях. Мое тело все еще ныло от слабости. – Но я... у меня почти нет сил. Я даже меча поднять не могу, ядро заблокировано!
Юки посмотрел на меня так, словно я сморозил величайшую глупость во вселенной. В уголках его небесно-голубых глаз заплясали опасные искры.
– А обычные люди, по-твоему, колют дрова магией ранга S? – тихо, с неприкрытой издевкой спросил он. – Они берут колун руками, сопляк. И машут им, пока мозоли не лопнут. Ты хотел быть богом? Отлично. Теперь ты узнаешь, каково это — быть мусором, который обеспечивает твою сытую жизнь. Если к полудню дровник будет пуст — останешься без обеда.
Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
И мне пришлось встать.
Это был сущий ад. Без пассивных навыков системы, без бесконечной выносливости, которую давал мне статус Монарха, тяжелый колун с длинной деревянной рукоятью казался неподъемным свинцовым бруском. Уже на десятом полене мои ладони стерлись в кровь сквозь перчатки. Мышцы спины сводило судорогой, сломанные неделю назад ребра отзывались тупым, пульсирующим стоном на каждый взмах. Я падал на колени в сырую землю, задыхался, сплевывал горькую слюну и снова поднимался, потому что из окна кухни за мной неотрывно следил холодный, не прощающий слабости взгляд отца.
Он заставлял меня драить полы. Заставлял чистить колодец. Заставлял таскать мешки с рисом из лавки в двух километрах от дома — пешком, под моросящим дождем, без права вызвать такси.
– Ты должен вспомнить вес этого мира, – бросил он мне однажды, когда я рухнул на крыльце, не в силах разжать сведенные судорогой пальцы. – Сила, которую ты не заработал собственным потом и кровью, делает из тебя чудовище. Ты стал пустышкой с ядерной кнопкой в руках. Теперь будешь набивать мозоли заново.
Я ненавидел эту работу. Мышцы горели, кости ломило, вечерами я едва доползал до циновки. Но вместе с этой изнуряющей физической болью из моей головы постепенно выветривался ядовитый морок. Я засыпал мгновенно, без кошмаров, без голосов мертвецов в ушах. Простая, человеческая усталость смывала с меня остатки спеси лучше любого целительного заклинания.
А потом мне вернули телефон.
Вернее, старый, дешевый кнопочный аппарат с базовым экраном, в который Ассоциация вставила мою восстановленную сим-карту. Го Гун Хи посчитал, что я должен иметь связь с внешним миром на случай чрезвычайных ситуаций.
Когда аппарат впервые завибрировал в моем кармане, я как раз закончил колоть очередную партию сосновых поленьев. Руки дрожали от усталости, ладони были густо замотаны строительным пластырем.
Я достал телефон, нажал на кнопку разблокировки и замер.
Экран разрывало от уведомлений. Десятки пропущенных, сотни сообщений в мессенджерах. Но среди деловых уведомлений от гильдий и сухих отчетов Ассоциации о заморозке моих счетов горела целая лавина сообщений от одного-единственного контакта.
Ча Хэ Ин.
Номер был иностранным, с европейским кодом.
Мое сердце сжалось в дурном предчувствии. Я нажал на входящие, и текст полился нескончаемым, грязным потоком. Сообщения приходили пачками — ночью, на рассвете, вчера, три дня назад. Она строчила их в слепом, неконтролируемом припадке ненависти, пользуясь тем, что пальцы еще слушались ее.
*«ТЫ СДОХНУТЬ ТАМ ДОЛЖЕН БЫЛ, УБЛЮДОК!!»*
*«Я В ШВЕЙЦАРИИ. В ЗАКРЫТОЙ КЛИНИКЕ. ВРАЧИ СКАЗАЛИ, ЧТО ЭТО НАВСЕГДА. ОНИ НЕ МОГУТ НИЧЕГО СДЕЛАТЬ С МОИМ ЛИЦОМ! Я НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ! Я МЫЧУ КАК СКОТИНА, ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, МОНАРХ СРАНЫЙ?!»*
*«Это все из-за тебя! Ты обещал мне, что мы будем править вместе! Ты клялся, что никто в этом мире не смеет встать у нас на пути! Где твоя армия, трус?! Где твои бессмертные тени?! Ты позволил этому старому психопату изувечить меня! Ты стоял на коленях и смотрел, как он вырывает мне язык!»*
*«Ты сломал мою жизнь! Я отдала тебе все, я пошла против ассоциации ради тебя, а ты оказался обычным слабаком! Ничтожеством! Твой отец — чудовище, но ты хуже него в тысячу раз. Ты жалкий пес, который прятался за моими словами, а когда запахло жареным, поджал хвост!»*
*«Я ненавижу тебя. Ненавижу день, когда подошла к тебе. Чтоб ты сгнил заживо в своей грязи. Если бы я могла вернуть время назад, я бы сама перерезала тебе глотку в том зале, пока ты валялся в собственном дерьме!»*
Слова хлестали по глазам, как раскаленные плети.
Я стоял посреди заросшего сорняками двора, сжимая пластиковый корпус телефона, и чувствовал, как внутри меня медленно, неотвратимо кристаллизуется абсолютный холод.
В этих строках не было ни капли раскаяния. Ни слова о том, что она сама переступила черту, оскорбив человека, спасшего эту страну задолго до ее рождения. В ней не было горя по поводу утраченной человечности. Была лишь бешеная, захлебывающаяся ярость существа, у которого отняли дорогую игрушку и зеркало.
Она не любила меня. Никогда. Ей не был нужен Сон Джинву. Ей нужен был статус королевы при непобедимом боге. Ей нужно было греться в лучах чужой абсолютной власти, поплевывая на весь остальной мир с недосягаемой высоты. А когда трон разлетелся в щепки, погребя под обломками ее холеное лицо, вся эта «любовь» мгновенно обратилась в смердящий, ядовитый гной.
– Чего застыл, дровосек? – раздался сзади знакомый низкий голос.
Я вздрогнул и обернулся.
Юки стоял в дверях кухни, привалившись плечом к косяку. В руках он держал две глубокие глиняные миски, от которых поднимался густой, ароматный пар. Отец был одет по-домашнему — в серые треники и черную майку, на шее поблескивала серебряная цепочка. В воздухе вокруг него привычно смешались запахи тушеного мяса, перца, табака и персиков.
Он медленно спустился по деревянным ступенькам крыльца, подошел к грубо сколоченному столу под навесом и со стуком поставил миски на доски.
– Жрать иди. Остынет.
Я не шелохнулся, все еще держа телефон перед собой. Экран тускло светился в надвигающихся сумерках.
Отец бросил на меня короткий, проницательный взгляд. Его небесно-голубые глаза сузились, заметив побелевшие костяшки моих пальцев и выражение моего лица. Он усмехнулся — криво, едко, с той самой хищной грацией, которая заставляла цепенеть сильнейших магов мира.
– Что, весточка с того света прилетела? – Юки сел на скамью, вытащил деревянные палочки и небрежно указал ими на телефон в моей руке. – Дай угадаю. Твоя златовласая валькирия строчит поэмы о вечной преданности?
Я тяжело сглотнул, подошел к столу и медленно положил телефон экраном вверх прямо перед ним. На дисплее продолжали всплывать новые строки, полные капслока, мата и проклятий.
Юки даже не стал брать аппарат в руки. Он лишь мельком скользнул взглядом по светящимся строчкам, лениво подцепил палочками кусок сочной свинины, отправил в рот и медленно прожевал.
– Ну что, сынок? – вкрадчиво, с неприкрытой издевкой протянул он, глядя мне прямо в глаза. – Увидел истинное лицо своей сучки?
Я молчал, опустив голову. В горле стоял колючий ком.
– И где теперь ваша хваленая, великая любовь? – продолжил отец, и в его голосе не было жалости, только безжалостная, хирургическая правда. – Где те сладкие речи, которыми она кормила тебя перед сном? Куда делась преданность до гроба? А, Джинву? Стоило сорвать с нее маску, сломать пару костей и вышвырнуть из высшей лиги, как вся ее «душа» вылезла наружу. Обычная, мелочная, злобная падаль. Она винит тебя в том, что ты не защитил ее фальшивый пьедестал.
Юки подвинул одну из мисок в мою сторону, так что дерево глухо стукнуло о край стола.
– Ешь, – приказал он жестко. – И смотри на этот экран. Смотри и впитывай каждую букву. Пусть это выжжет тебе глаза, если потребуется. Ты должен запомнить этот урок на всю оставшуюся жизнь.
Я медленно опустился на деревянную скамью напротив него. Горячий пар от супа с говядиной и рисом ударил в лицо, но внутри меня все заледенело.
Телефон снова завибрировал, отползая по столешнице от входящего вызова. Имя «Ча Хэ Ин» мигало на экране, словно сигнал тревоги. Она звонила, прекрасно зная, что не сможет сказать ни слова — просто чтобы мычать в трубку, захлебываясь своей желчью.
Я посмотрел на мигающий дисплей. Потом — на свои забинтованные, покрытые ссадинами и мозолями руки. Те самые руки, которыми я еще недавно пытался схватить небосвод, считая себя равным богам.
Внезапно я почувствовал, как что-то темное, тяжелое и липкое окончательно отрывается от моего сердца.
Боль ушла. Обида ушла. Осталась только кристально чистая, холодная пустота понимания. Отец не уничтожил мою жизнь в том зале. Он спас ее. Он вырезал эту раковую опухоль каленым железом, не дав мне сгнить заживо в объятиях женщины, которая предала бы меня при первой же настоящей опасности.
Я протянул руку, взял телефон, сбросил вызов и зажал кнопку питания.
Аппарат пискнул и погас, превратившись в кусок мертвого черного пластика. Затем я положил его на край стола, взял тяжелый колун, стоявший рядом у скамьи, и обухом, без малейших колебаний, опустил его прямо на телефон.
Хруст раздавленного стекла и микросхем прозвучал удивительно легко.
Юки замер с палочками у рта. В его небесно-голубых глазах на долю секунды мелькнуло удивление, которое тут же сменилось редким, едва уловимым одобрением. Искры молний в его зрачках погасли.
– Поумнел, значит, – констатировал отец, откладывая палочки и вытаскивая из пачки новую сигарету.
Он щелкнул зажигалкой, прикурил и выпустил струю дыма в вечернее небо, где уже начали загораться первые холодные звезды.
– Ешь давай, сопляк. Суп остынет — заставлю сырым жрать. Завтра встаем в пять. На южном склоне нужно сухостой валить. Руки у тебя еще слабые, а работы впереди много.
Я взял деревянные палочки. Пальцы ныли, ссадины под пластырем пульсировали, но я зачерпнул горячего риса с мясом и отправил в рот. Простая, сытная, соленая еда показалась мне вкуснее любого банкета в ассоциации.
– Спасибо, отец, – негромко, но твердо произнес я, глядя ему в глаза.
Юки хмыкнул, стряхнул пепел на землю и впервые за все это время не стал язвить в ответ. Он просто сидел напротив, высокий, опасный и надежный, как вековая скала, закрывая меня своей широкой спиной от холодного ветра с севера.
Печать в моей груди все еще горела ровным лазурным огнем. Но теперь этот огонь не казался мне оковами.
Он был броней, защищавшей меня от самого себя.