Отсоси
Шепот призраков в мертвой тишине
Пятый этаж ангара «Элиот» этой ночью казался кладбищем, на котором забыли похоронить тишину. Маркус сидел в своем кабинете, окруженный роскошью, которая в этом мире выглядела как насмешка над здравым смыслом. На столе стояла лампа с зеленым абажуром, отбрасывающая длинные, уродливые тени на стены. В стакане медленно таял лед — еще одна невозможная роскошь, доступная лишь богу этого бетонного зиккурата.
Он не мог уснуть. Образ Эмили, покрытой серой гнилью и чужой кровью, выходящей из разбитого пикапа, выжегся на сетчатке его глаз. Она нарушила его порядок. Она внесла хаос в его идеально выстроенную систему страха. И хуже всего было то, что он позволил ей это сделать.
Внезапно дверь его спальни, которая вела в общий холл пятого этажа, тихо скрипнула. Маркус мгновенно напрягся, его рука привычно легла на рукоять пистолета, лежащего на столе. В этом мире даже на вершине олимпа нельзя было расслабляться.
В проеме показалась тонкая фигура. В слабом свете ламп Эмили выглядела почти прозрачной. Его огромная черная футболка висела на ней, как погребальный саван, обнажая худые ключицы и бледные ноги. Она стояла неподвижно, вцепившись пальцами в дверной косяк, и ее била крупная, хорошо заметная даже издалека дрожь.
– Я не давал команды выходить из комнаты, – произнес Маркус, не убирая руки с оружия. Его голос прозвучал как удар хлыста в тишине.
Эмили вздрогнула, но не ушла. Она сделала шаг вперед, в круг света, и Маркус увидел ее лицо. Глаза были расширены, зрачки затопили голубизну радужки, а на лбу выступил холодный пот.
– Они... они здесь, – прошептала она, и ее голос сорвался на хрип.
– Кто «они»? – Маркус нахмурился, медленно поднимаясь из-за стола. – Гектор выставил двойной пост. Сюда никто не проберется.
– Те, из университета... – она судорожно сглотнула, обхватив себя руками за плечи. – Я закрываю глаза и вижу их лица. Они не рычат, Маркус. Они просто смотрят. Тысячи глаз. И папа... он стоит среди них. Он спрашивает, почему я всё еще жива.
Она сделала еще шаг, почти спотыкаясь о собственные ноги. В ее взгляде было столько первобытного, нечеловеческого ужаса, что Маркус на мгновение почувствовал странный укол где-то под ребрами. Это не была жалость — он давно вытравил в себе это чувство. Это было узнавание. Он сам когда-то, много месяцев назад, видел такие же сны, пока не научился убивать спящим.
– Кошмары — это плата за выживание, – отрезал он, обходя стол и приближаясь к ней. – Ты хотела быть героем? Получай последствия. Смерть не уходит просто так, она всегда оставляет за собой тень.
– Пожалуйста... – Эмили вдруг бросилась к нему, вцепляясь пальцами в его жесткую футболку. – Не прогоняйте. Только не в ту комнату. Там стены... они сжимаются. Я слышу, как они скребутся.
Маркус замер. Он ожидал чего угодно: что она будет умолять о свободе, что она попытается его убить, что она сойдет с ума. Но она искала защиты у него — у человека, который еще вчера избивал ее ремнем и заставлял нажимать на курок. Это было высшее проявление его власти, его окончательная победа над ее душой.
Он грубо обхватил ее за подбородок, заставляя задрать голову.
– Ты понимаешь, к кому пришла? – его голос стал опасно тихим. – Я не твой отец. Я не добрый самаритянин. Если ты останешься здесь, ты примешь всё, что я захочу с тобой сделать. Без слез. Без жалоб.
– Да, – выдохнула она, закрывая глаза. Из-под ресниц выкатилась одинокая слезинка. – Только не тишина. Пожалуйста, только не эта мертвая тишина.
Маркус молча подхватил ее под мышки и перенес на свою кровать. Он усадил ее на край, а сам сел напротив, не сводя с нее тяжелого взгляда. В комнате снова воцарилось молчание, но теперь оно было другим — оно было заполнено их общим дыханием.
– Ты убила того парня в пыли, – вдруг сказал Маркус, наблюдая за ее реакцией. – И ты видела сотни мертвецов сегодня. Что из этого было хуже?
Эмили долго молчала, глядя на свои руки. Кольцо на пальце блеснуло в свете лампы.
– Хуже всего было то... – она запнулась, подбирая слова. – Что когда я нажала на курок, я почувствовала облегчение. Не потому, что он умер. А потому, что это закончилось. А сегодня, в госпитале... я поняла, что они больше не люди. Это просто оболочки. Но папа... он не был оболочкой.
– Твой отец мертв, Эмили, – Маркус подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. – Его съели или он сам стал одним из них. Забудь его лицо. Забудь его голос. В этом мире есть только живые и те, кто скоро станет мясом. Ты хочешь быть мясом?
– Нет, – она покачала головой, и в ее глазах на мгновение вспыхнула та самая сталь, которую он заметил днем.
– Тогда слушай меня. Кошмары приходят к тем, кто сомневается. Если ты решила выжить, ты должна принять кровь как часть себя. Как воду. Как воздух.
Он протянул руку и медленно провел большим пальцем по ее нижней губе, стирая остатки запекшейся крови, которую она не отмыла до конца. Эмили не отстранилась. Она замерла, глядя на него с покорностью приговоренного к казни, который внезапно полюбил своего палача за то, что тот хотя бы держит его за руку перед концом.
– Ложись, – приказал он.
Она легла на край огромной кровати, сжавшись в комок. Маркус лег рядом, не снимая одежды. Он не собирался прикасаться к ней в эту ночь — странное, почти забытое чувство брезгливости к собственной жестокости остановило его. Он хотел посмотреть, как долго она сможет продержаться в его тени.
– Маркус? – позвала она через некоторое время, когда дыхание в комнате стало ровным.
– Что еще?
– Почему вы не убили меня в первый день? Я ведь была бесполезна.
Маркус усмехнулся в темноту.
– Потому что на тебе было платье в цветочек. В мире, где всё стало серым и вонючим, ты выглядела как галлюцинация. Мне стало интересно, сколько слоев грязи нужно, чтобы этот цветок завял.
– И сколько?
– Оказалось, что ты не цветок, Эмили, – он повернулся на бок, глядя на ее затылок. – Ты — сорняк. Ты пробиваешься сквозь бетон даже там, где нет света. А теперь спи. Если я услышу хоть один всхлип, ты отправишься в коридор.
Эмили закрыла глаза. Гром в ее голове затих, сменившись мерным стуком сердца человека, лежащего рядом. Она знала, что завтра он снова будет монстром. Завтра он снова будет отдавать приказы убивать, будет избивать своих «жен» и смотреть на мир глазами акулы. Но здесь и сейчас, на пятом этаже, среди роскоши и смерти, он был ее единственным якорем.
Она провалилась в сон, и на этот раз ей не снились мертвецы. Ей снился бесконечный бетонный коридор, в конце которого горел тусклый зеленый свет лампы.
Маркус еще долго лежал, прислушиваясь к ее дыханию. Он чувствовал, как меняется атмосфера в его крепости. Эта девочка принесла с собой не только лекарства. Она принесла нечто гораздо более опасное — напоминание о том, что даже у таких, как он, внутри может остаться крошечная, болезненная пустота, которую не залить виски и не засыпать гильзами.
– Сорняк, – повторил он шепотом, и в его голосе впервые за много лет не было злобы.
За окном ангара «Элиот» мир продолжал гнить. Мертвецы бродили по руинам, выискивая остатки жизни. Но на пятом этаже, в оазисе жестокости и страха, двое людей спали рядом, разделенные пропастью грехов, но объединенные одним общим проклятием — желанием дожить до следующего рассвета.
Утром Маркус проснулся первым. Эмили всё еще спала, ее лицо во сне разгладилось, и она снова стала похожа на ту семнадцатилетнюю девочку, которую привезли в грузовике. Он осторожно поднялся, стараясь не разбудить ее, и подошел к окну.
Солнце поднималось над городом, освещая скелеты небоскребов. Гектор уже строил людей во дворе. Сегодня предстоял тяжелый день — нужно было расширять периметр, используя привезенные лекарства как стимул для рабочих.
Маркус оделся, взял свой пистолет и уже у двери обернулся.
– Эмили, – позвал он негромко.
Она мгновенно открыла глаза, словно и не спала вовсе. В ее взгляде тут же вернулась настороженность.
– Иди в медблок к Хлое. Сегодня у тебя много раненых. Если кто-то из моих людей посмеет на тебя косо посмотреть — скажи мне. Я лично научу их манерам.
– Да, господин, – ответила она, садясь на кровати и поправляя футболку.
Маркус поморщился при слове «господин», но ничего не сказал. Он вышел из спальни, и его шаги гулко разнеслись по пустому этажу.
Эмили осталась одна. Она посмотрела на свои руки, на кольцо с бриллиантом. Она знала, что эта ночь ничего не изменила в их иерархии. Она всё еще была вещью. Но теперь она была вещью, у которой были зубы.
Она встала, нашла свои ботинки и медленно пошла к выходу. Проходя мимо зеркала в прихожей, она остановилась. Из отражения на нее смотрела молодая женщина с жестким взглядом и плотно сжатыми губами. Платье в цветочек осталось в прошлом, похороненное под слоями крови и пепла.
– Я выживу, – повторила она свое заклинание, и на этот раз голос не дрогнул.
Она спустилась на четвертый этаж, где ее уже ждала Хлоя и запах медикаментов. Впереди был долгий день в мире мертвых, но Эмили больше не боялась тишины. Она знала, что тишина — это просто перерыв между битвами, и она была готова к следующей.
Маркус стоял на балконе пятого этажа, наблюдая, как маленькая фигурка пересекает двор и скрывается в дверях медблока. Он закурил, выпуская дым в утренний воздух.
– Ну что ж, Эмили, – прошептал он. – Посмотрим, на что ты способна, когда у тебя нет кошмаров.
В этот день в лагере «Элиот» впервые за долгое время никто не умер от ран. Лекарства работали, Хлоя творила чудеса, а Эмили… Эмили стала тенью, которая приносила облегчение там, где раньше была только агония.
Мир мертвецов не стал добрее. Но в бетонном ангаре, среди пяти этажей боли и унижения, зародилось нечто новое. Это не была любовь, не была дружба. Это был союз двух хищников, один из которых только учился выпускать когти, а второй — с интересом за этим наблюдал.
Вечером, когда Маркус вернулся в свой кабинет, он обнаружил на столе стакан виски и чистую салфетку, на которой неровным почерком было написано всего одно слово: «Спасибо».
Он скомкал салфетку и бросил ее в пепельницу, поджигая краем сигареты. Пепел медленно оседал на стол, смешиваясь с пылью ушедшего мира.
– Не за что, Эмили, – произнес он, делая глоток. – Мы еще только начали.
На третьем этаже женщины шептались о том, что «новенькая» приворожила дьявола. На первом этаже рабочие молились на нее как на святую. А на пятом этаже Маркус смотрел на заходящее солнце и знал, что теперь его империя стала крепче. Потому что у нее появилось сердце, пусть и израненное, пусть и спрятанное под черной футболкой убийцы.
Гроза больше не пугала Эмили. Теперь она сама была частью этой грозы, которая собиралась над миром, чтобы однажды смыть всё гнилое и оставить только то, что действительно имело право на жизнь.