← Назад к обзору

Папочка

Слезы из чистого хрусталя

Хёнджин сидел на полу в центре роскошной спальни, окруженный осколками разбитой вазы. Тонкий фарфор разлетелся по ковру белыми лепестками, и в этом хаосе было нечто завораживающее. Он смотрел на свои руки, на которых не было ни царапины, и прикусывал губу, доводя кожу до болезненной красноты. Ему нужно было, чтобы это выглядело достоверно. Чтобы каждый всхлип, каждая капля пота на лбу кричали о несправедливости.

Джисон был внизу, на кухне. Хёнджин слышал, как тот гремит посудой, пытаясь заглушить тишину дома, ставшего для него склепом. Джисон не заходил в спальню Минхо уже несколько часов, он вообще старался не дышать в сторону Хёнджина, но это не имело значения. Для того, что задумал Хёнджин, реальное присутствие мужа было необязательным.

Хёнджин достал телефон. Его пальцы дрожали — наполовину от возбуждения, наполовину от артистического азарта. Он набрал номер Минхо, зная, что тот сейчас находится на важном совещании, где решаются судьбы миллионов. Но он также знал, что для Минхо существовал только один приоритет, когда дело касалось его «особенного вложения».

– Да, – голос Минхо в трубке прозвучал сухо и властно. На заднем плане слышался негромкий гул голосов подчиненных.

– Минхо... – Хёнджин издал надрывный, сдавленный всхлип, который он репетировал последние десять минут. – Пожалуйста... я не знаю, что мне делать...

В трубке мгновенно воцарилась тишина. Гул на заднем плане прекратился — вероятно, Минхо одним жестом заставил всех замолкнуть или просто вышел из зала.

– Хёнджин? Что случилось? Почему ты плачешь? – голос Минхо изменился, в нем прорезались стальные нотки угрозы.

– Он... он просто сошел с ума, – Хёнджин зарыдал в голос, закрывая рот ладонью, чтобы звук казался более глухим и отчаянным. – Джисон ворвался в комнату... он кричал такие страшные вещи... он сказал, что этот ребенок никогда не родится...

– Что?! – рык Минхо был почти физически ощутим. – Где он сейчас?

– Я заперся в спальне... он бил в дверь, Минхо, я так испугался за малыша! – Хёнджин специально задел рукой осколок фарфора, шикнув от резкой боли, когда на пальце выступила капля крови. – Он толкнул меня, когда я пытался его успокоить... я упал... мне больно, Минхо, мне так страшно!

– Я буду через десять минут, – отрезал Минхо. – Не выходи из комнаты. Если он прикоснется к тебе еще раз, я его уничтожу. Слышишь? Не смей открывать дверь никому, кроме меня.

Связь прервалась. Хёнджин откинул телефон в сторону и вытер слезы. Его лицо в зеркале выглядело идеально: покрасневшие глаза, растрепанные светлые волосы, дрожащие губы. Он был воплощением невинной жертвы. Теперь оставалось подготовить сцену.

Он быстро подошел к двери и несколько раз сильно ударил по ней кулаком с внутренней стороны, создавая вмятины и царапины, будто кто-то пытался прорваться снаружи. Затем он вернулся к разбитой вазе, намеренно запачкал подол своего светлого халата в воде и пыли. Он сел в углу, обхватив колени руками и спрятав лицо, принимая позу предельной беззащитности.

Время тянулось медленно, но ровно через двенадцать минут внизу послышался визг тормозов, а затем грохот входной двери.

– Джисон! – голос Минхо прозвучал как гром среди ясного неба. – Где ты, черт возьми?!

Хёнджин замер, прислушиваясь. Он слышал испуганный голос Джисона, который, очевидно, ничего не понимал.

– Минхо? Ты почему так рано? Что случилось? Я просто готовил обед...

– Заткнись! – рявкнул Минхо. – Где Хёнджин? Что ты с ним сделал?

– Я... я ничего не делал, он у себя в комнате с самого утра... Минхо, о чем ты говоришь?

Послышались тяжелые шаги по лестнице. Хёнджин зажмурился, вызывая новую порцию слез. Когда дверь спальни распахнулась от мощного удара, он вздрогнул всем телом, сжимаясь в комок.

– Хёнджин! – Минхо бросился к нему, игнорируя Джисона, который стоял в дверях с бледным, перекошенным от ужаса лицом.

Минхо упал на колени рядом с Хёнджином, обхватывая его лицо ладонями. Его глаза бешено блуждали по телу любовника, замечая разбитую вазу, беспорядок и капли крови на руке.

– Малыш, посмотри на меня. Ты цел? Живот не болит? – голос Минхо дрожал от ярости и беспокойства.

– Папочка... ты пришел... – Хёнджин уткнулся лицом в его плечо, сотрясаясь в рыданиях. – Он... он так кричал... он сказал, что я шлюха и что мой ребенок заслуживает смерти... он толкнул меня на стол...

Минхо медленно повернул голову в сторону Джисона. В его взгляде было столько ненависти, что Джисон невольно отступил на шаг, прижимая руки к груди.

– Это неправда! – закричал Джисон, его голос сорвался на визг. – Минхо, клянусь, я даже не подходил к этой комнате! Он врет! Он всё это время сидел там один!

– Врет? – Минхо медленно поднялся с колен. Его фигура казалась огромной, заполняющей всё пространство комнаты. – Ты хочешь сказать, что он сам разбил вазу и избил себя? Ты хочешь сказать, что он сам исцарапал дверь, пытаясь спастись от тебя?

– Я не знаю, как он это сделал, но я не входил сюда! – Джисон залился слезами, его била крупная дрожь. – Пожалуйста, Минхо, поверь мне! Он подставляет меня, он хочет, чтобы ты меня выгнал!

Минхо сделал шаг к мужу, и Джисон вжался в косяк двери.

– Ты ничтожество, Джисон, – тихо, с леденящим спокойствием произнес Минхо. – Я терпел твое присутствие только из-за старой привычки и твоей покорности. Но ты посмел поднять руку на то, что принадлежит мне. Ты посмел угрожать моему наследнику.

– Я не угрожал! – Джисон упал на колени, хватая Минхо за края пиджака. – Минхо, умоляю, посмотри на него! Он же играет! Он всегда так делает! Помнишь, как он подстроил случай с горничной? Он лжец!

– Хватит! – Минхо ударил Джисона по рукам, заставляя его отпустить ткань. – Вон из этой комнаты. Вон из этого дома. Я не хочу видеть тебя здесь ни секунды больше.

– Минхо, нет! – Джисон зарыдал навзрыд, его лицо покраснело, задыхаясь от несправедливости. – Куда мне идти? У меня ничего нет! Ты обещал заботиться обо мне!

– Ты сам нарушил наш договор, когда напал на Хёнджина, – Минхо обернулся к Хёнджину, который продолжал тихо всхлипывать в углу. – Собирай свои вещи. Я дам тебе денег на первое время, но если я еще раз увижу тебя ближе чем на милю к Хёнджину, я засажу тебя за решетку за покушение.

Джисон посмотрел на Хёнджина сквозь пелену слез. Хёнджин на мгновение поднял голову, и в его взгляде, скрытом от Минхо, Джисон увидел холодную, расчетливую искру триумфа. Хёнджин едва заметно улыбнулся одними уголками губ, прежде чем снова спрятать лицо в ладонях.

– Ты... ты дьявол... – прошептал Джисон, глядя на Хёнджина. – Ты разрушил всё.

– Убирайся! – выкрикнул Минхо, теряя терпение.

Джисон поднялся, шатаясь, как пьяный. Он бросил последний взгляд на человека, которого когда-то называл мужем, и на того, кто украл его жизнь, и медленно вышел из комнаты. Звук его уходящих шагов был похож на похоронный марш.

Как только дверь внизу захлопнулась, Минхо снова вернулся к Хёнджину. Он поднял его на руки и перенес на кровать, усаживая к себе на колени.

– Всё кончено, малыш. Он больше тебя не тронет. Я обещаю.

– Ты правда его выгнал? – спросил Хёнджин, заглядывая Минхо в глаза. Его голос всё еще дрожал, но внутри он ликовал.

– Да. Ему здесь больше не место. Теперь этот дом принадлежит только тебе и нашему ребенку. Ты доволен?

Хёнджин обхватил шею Минхо руками, прижимаясь к нему всем телом.

– Спасибо, папочка... Ты мой герой. Я так боялся, что ты ему поверишь.

– Как я могу верить ему, когда вижу тебя в таком состоянии? – Минхо погладил его по спине, его рука спустилась ниже, собственнически сжимая бедро под халатом. – Ты слишком ценен для меня, Хёнджин. Твое тело, твоя преданность... и то, что ты носишь внутри.

Минхо отстранился, чтобы посмотреть на Хёнджина. В его глазах похоть снова начала бороться с остатками гнева.

– Покажи мне, где он тебя толкнул, – приказал Минхо, его голос стал хриплым. – Я должен убедиться, что на твоей нежной коже нет синяков.

Хёнджин послушно распахнул халат, обнажая бледное тело. Он знал, что никаких следов нет, но он также знал, как сильно Минхо хочет их найти, чтобы оправдать свою жестокость к Джисону.

– Здесь... – Хёнджин указал на бок, где кожа была чистой. – И здесь... он сильно сжал мои плечи.

Минхо начал покрывать его тело поцелуями, словно пытаясь «залечить» несуществующие раны. Его губы были горячими, а руки — требовательными.

– Я накажу его еще сильнее, если найду хоть одно пятнышко, – шептал Минхо, спускаясь поцелуями к животу Хёнджина. – Мой маленький... мой порочный ангел.

Хёнджин закинул голову назад, чувствуя, как возбуждение накатывает новой волной. Его план сработал идеально. Джисон был устранен, а Минхо теперь был полностью в его власти, ослепленный ложным чувством вины и защитным инстинктом.

– Папочка... трахни меня... – выдохнул Хёнджин, запуская пальцы в волосы Минхо. – Я хочу чувствовать тебя... хочу знать, что я в безопасности.

Минхо не заставил себя ждать. Он сорвал с себя одежду, его тело было напряжено, как натянутая струна. Он раздвинул ноги Хёнджина, устраиваясь между ними.

– Я буду владеть тобой так, как никто никогда не владел, – прорычал Минхо. – Ты — моя собственность. Мой трофей. И сегодня я буду отмечать свою победу внутри тебя.

Он вошел в Хёнджина мощным, глубоким толчком, заставляя того вскрикнуть от восторга. Боль от разбитой вазы и мелкая царапина на пальце были ничем по сравнению с этим всепоглощающим чувством обладания. Хёнджин обхватил Минхо ногами, притягивая его как можно ближе.

– Да! Вот так! Глубже! – кричал Хёнджин, его голос эхом разносился по пустой спальне.

Минхо двигался яростно, почти грубо, выплескивая весь свой адреналин в этот акт страсти. Он кусал плечи Хёнджина, оставляя на них багровые отметины, которые теперь станут его единственными «ранами».

– Ты мой... только мой... – повторял Минхо в такт своим движениям.

– Только твой, папочка... навсегда... – отвечал Хёнджин, теряясь в экстазе.

В этот момент Хёнджин окончательно понял: он не просто любовник. Он — режиссер этой драмы. Он заставил Минхо разрушить свой брак, он заставил его поверить в ложь, и он заставил его желать себя еще сильнее через эту ложь.

Когда Минхо излился в него, заполняя теплом и тяжестью, Хёнджин почувствовал себя богом. Он лежал под тяжело дышащим мужчиной, глядя на осколки фарфора на полу, и улыбался. Эти осколки были всем, что осталось от жизни Джисона.

– Я люблю тебя, Хёнджин, – внезапно произнес Минхо, утыкаясь лицом в его шею. – Никогда не пугай меня так больше.

Хёнджин замер. Это было первое «люблю», которое он услышал от Минхо. Оно было грязным, оно было рождено из обмана, но оно было настоящим в своей извращенности.

– Я тоже люблю тебя, папочка, – прошептал Хёнджин, поглаживая Минхо по голове.

Вечером того же дня, когда дом окончательно погрузился в сумерки, Хёнджин сидел на кухне, попивая дорогое вино, которое Минхо разрешил ему «для успокоения нервов». Джисон ушел, забрав лишь один чемодан. Дом казался огромным и тихим.

Минхо был в кабинете, занимаясь делами, которые он забросил ради спасения своего любовника. Хёнджин посмотрел на свои руки. Царапина на пальце уже почти затянулась.

Он встал и медленно прошелся по первому этажу, касаясь мебели, картин, ковров. Теперь всё это принадлежало ему. Он больше не был секретом, который прячут за закрытыми дверями. Он был хозяином.

Проходя мимо зеркала в холле, Хёнджин остановился. Он увидел в отражении не шлюху и не жертву. Он увидел победителя.

– Ты проиграл, Джисон, – прошептал он своему отражению. – Ты думал, что правда имеет значение? В этом мире значение имеет только то, во что хочет верить Ли Минхо. А он хочет верить мне.

Хёнджин вернулся в спальню, где Минхо уже ждал его, отложив бумаги.

– Иди сюда, малыш, – позвал Минхо, протягивая руку.

И Хёнджин пошел. Он всегда будет идти на этот зов, зная, что каждый его шаг по этому дому — это танец на костях чужого счастья. Но ему было плевать. Ведь в постели с Минхо, под тяжестью его тела и властью его слов, Хёнджин чувствовал себя по-настоящему живым.

Этой ночью они не спали. Минхо брал его снова и снова, словно пытаясь компенсировать тот страх, который он испытал утром. Он был пошлым, он был грубым, он кончал в Хёнджина, шепча ему о том, какой он особенный.

А Хёнджин принимал всё, зная, что завтра он придумает новую игру. Ведь теперь, когда Джисона не было, ему нужно было поддерживать интерес Минхо чем-то еще более острым. И он был уверен, что справится. Ведь он был лучшим учеником в школе порока, которой руководил сам Ли Минхо.