← Назад к обзору

Пепел после полуночи

Пустота, что смотрит в ответ

Провалиться в зеркало было не похоже на аппарацию или прыжок в каминную сеть. Это было похоже на смерть. На мгновение все чувства отключились: зрение, слух, осязание. Мир просто перестал существовать. А потом он вернулся, но неправильный, вывернутый наизнанку.

Мы стояли посреди бесконечной серой равнины под небом такого же пепельного цвета. Здесь не было ни солнца, ни луны, ни звёзд — только ровный, мёртвый свет, идущий отовсюду и ниоткуда. Воздух не двигался. Не было ни запахов, ни звуков. Абсолютное, давящее на барабанные перепонки безмолвие.

Я сжимал её руку — не из рыцарских побуждений, а из животного страха исчезнуть. Её ладонь в моей была единственным доказательством того, что я всё ещё существую. Она была ледяной, и я чувствовал, как под её кожей мелко-мелко дрожит пульс.

– Грейнджер? – мой голос прозвучал глухо, будто я говорил под водой. Здесь звук не распространялся, он просто рождался и умирал в одной точке.

Она медленно повернула голову. В её глазах, обычно таких живых и осмысленных, плескалась пустота. Она смотрела сквозь меня, на серый горизонт, который ничем не отличался от земли под ногами.

– Это... «Инобытие»? – прошептала она, и её шёпот был единственным, что нарушало тишину. – Изнанка.

– Похоже на то, – я огляделся. – Место не слишком гостеприимное. У твоего Ордена не было инструкций на этот счёт? Что-нибудь вроде «в случае попадания в анти-реальность разбейте стекло и вызовите администратора»?

Она не ответила. Её взгляд был прикован к собственной левой руке. Шрам от проклятия больше не был просто чёрной отметиной. Он светился тусклым, больным фиолетовым светом, и это свечение отбрасывало на её бледное лицо уродливые тени. Два осколка, которые она всё ещё сжимала в кулаке, пульсировали в такт.

– Они говорят со мной, – выдохнула она. – Громче, чем раньше.

– Что говорят?

– Что я дома. Что я могу остаться. Что мне больше не нужно бороться.

Я почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с температурой. Это место было не просто пустым. Оно было хищным.

– Не слушай их, Грейнджер. Это ловушка. Оно хочет поглотить тебя, сделать своей частью.

– А может, так и должно быть? – она подняла на меня пустой взгляд. – Может, это и есть цена? Я стану дверью, а вы... ты... сможешь уйти.

В её голосе не было ни героизма, ни самопожертвования. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. Я увидел, как её плечи опустились, как пальцы, сжимавшие осколки, начали разжиматься.

– Нет, – рявкнул я, мой голос утонул в серой вате пространства. Я сделал шаг и грубо встряхнул её за плечи. – Очнись, ты, невыносимая гриффиндорская героиня! Если ты сдашься, мы оба останемся здесь навечно! Я не собираюсь провести вечность в компании твоей унылой физиономии и этой серой дряни!

В её глазах на мгновение что-то вспыхнуло. Искра злости. Хорошо. Злость — это эмоция. А эмоции здесь, кажется, были единственным оружием.

– Отпусти меня, Малфой.

– Только если пообещаешь не превращаться в декорацию для этого убогого пейзажа.

Она вырвалась из моей хватки, отступая на шаг.

– Нам нужно найти выход. Зеркало, через которое мы вошли, исчезло.

Я обернулся. Действительно, за нами была лишь ровная серая пустота. Никаких следов, никаких порталов. Мы были заперты.

– Мира сказала, что ты — дверь, – напомнил я, пытаясь заставить свой мозг работать. Логика. Здесь нужна была логика, а не паника. – Если ты дверь, значит, ты можешь не только впускать, но и выпускать.

– Я не знаю, как! – она в отчаянии провела рукой по волосам. – Я чувствую... всё. Каждую пылинку в том коттедже, каждую каплю дождя. А здесь... здесь ничего нет. Не за что зацепиться.

И в этот момент я тоже это почувствовал. Странную, противоестественную связь. Я ощутил её усталость, её страх, её боль от раны так, словно они были моими собственными. А она, судя по тому, как вздрогнула и посмотрела на меня, ощутила моё. Мою ярость, моё отвращение к собственной беспомощности и застарелый, въевшийся в кости страх.

– Эта связь... – прошептала она. – Здесь она стала сильнее.

– Прекрасно, – процедил я. – Теперь я могу наслаждаться твоими душевными терзаниями в прямом эфире. Мечта всей моей жизни.

Я пытался язвить, но слова звучали фальшиво. Страх был слишком реальным. Он начал обретать форму. Серая мгла перед глазами сгустилась, и на мгновение я увидел не Грейнджер, а своего отца. Не гордого аристократа, каким он хотел казаться, а сломленного, седого старика в полосатой робе Азкабана, который смотрит на меня с немым укором. «Ты подвёл меня, Драко. Ты подвёл всех нас».

Я моргнул, и видение исчезло. Но ледяное прикосновение ужаса осталось.

– Что с тобой? – спросила Грейнджер. Её голос был напряжённым. – Ты побледнел. Ещё сильнее, чем обычно.

– Тебе показалось, – отрезал я, отворачиваясь. Я не собирался показывать ей свою слабость. Никогда.

Но было поздно. Я почувствовал, как её замешательство сменилось пониманием, а затем — волной чужого страха, который нахлынул на меня. Её страха.

Я резко обернулся. Она стояла, глядя в пустоту перед собой, и её лицо исказилось от ужаса.

– Нет... – шептала она. – Гарри? Рон? Что вы здесь делаете?

Я проследил за её взглядом. Там никого не было. Только серая пустота.

– Грейнджер, там никого нет! – крикнул я. – Это иллюзия! Оно играет с тобой!

– Они говорят... они говорят, что я их бросила, – по её щеке скатилась слеза, которая казалась на этом сером фоне чернильной каплей. – Что я променяла их на... на тебя. Что я предала всё, во что верила.

– Это ложь! – я шагнул к ней, снова хватая за руку. На этот раз не грубо, а отчаянно. – Это не они! Это зеркало! Оно использует твои страхи против тебя!

Её рука в моей была как кусок льда. Я чувствовал, как её затягивает в пучину отчаяния, и эта пучина тянула за собой и меня. Связь, усиленная этим местом, работала в обе стороны. Если она утонет, я пойду на дно вместе с ней.

– Посмотри на меня, Грейнджер! – я заставил её поднять голову. – Посмотри на меня! Я настоящий. Этот ад вокруг — настоящий. А то, что ты видишь, — фальшивка, созданная, чтобы сломать тебя!

Её взгляд медленно сфокусировался на мне. В нём всё ещё плескался ужас, но сквозь него пробивался росток осознания.

– Оно показало тебе твоего отца, – тихо сказала она.

Я замер. Она видела. Она почувствовала мой страх так же, как я — её. В этом проклятом месте между нами не осталось секретов. Все маски были сорваны.

– Это не имеет значения, – процедил я, отпуская её руку.

– Имеет, – она сделала глубокий, судорожный вдох, собираясь с силами. Та самая Грейнджер, которую я знал, возвращалась. Упрямая, умная, решительная. – Это место питается нашими слабостями. Нашими отражениями. Оно показывает нам то, чего мы боимся больше всего. Но если оно может создавать иллюзии, основанные на наших воспоминаниях... значит, оно не совсем пустое. Оно — холст.

Я уловил её мысль.

– И мы можем нарисовать на нём всё, что захотим?

– Мы можем нарисовать на нём выход, – она подняла руку с зажатыми в ней осколками. – Мира сказала, что третий осколок в «Горбин и Бэрк». Это наша следующая цель. Это самое сильное «отражение» в наших мыслях прямо сейчас.

– Ты предлагаешь силой мысли создать портал в одну из самых охраняемых лавок Лютного переулка? Грейнджер, ты окончательно спятила.

– У тебя есть идеи получше, Малфой? – в её голосе зазвенела сталь. – Мы можем либо стоять здесь и ждать, пока эта пустота сожрёт нас поодиночке, либо попробовать.

Она была права. Проклятье, она всегда была права.

– Хорошо, – выдохнул я. – Что нужно делать?

– Сосредоточиться. Вместе. Ты должен представить «Горбин и Бэрк» так же чётко, как я. Каждую пылинку, каждый тёмный артефакт на полках, каждую трещину в полу. Мы должны создать образ, достаточно сильный, чтобы прорвать ткань этой реальности.

Я закрыл глаза. «Горбин и Бэрк». Я бывал там десятки раз с отцом. Запах пыли, формалина и тёмной магии. Скрип половиц. Ухмылка старого Бэрка, когда он показывал очередной проклятый амулет. Рука-ловушка на бархатной подушке. Ожерелье из опалов, унёсшее жизнь Кэти Белл. Образы всплывали в памяти легко, пропитанные страхом и отвращением.

– Я готов, – сказал я, открывая глаза.

Гермиона кивнула. Она встала напротив меня и протянула мне свою здоровую руку.

– Нам нужна связь. Прямой контакт.

Я колебался лишь мгновение. Потом взял её ладонь. Тёплая. Живая. Контраст с ледяной пустотой вокруг был почти болезненным.

– Осколки, – сказала она. – Они — ключ. Они — часть этого мира. Они могут стать резцом, который прорежет дыру. Возьми один.

Она вложила мне в свободную руку осколок-кинжал. Он обжёг холодом.

– А теперь, – её голос стал тише, почти гипнотическим. – Закрой глаза. И думай только о лавке. О двери. О старом, треснувшем зеркале в серебряной раме, которое висит в тайной комнате Бэрка. Представь, что мы смотрим в него.

Я закрыл глаза. Мы стояли рука об руку посреди серой бесконечности. Я чувствовал её сосредоточенность, её волю, сплетающуюся с моей. Я думал о пыльной лавке, о запахе смерти и жадности. Я вцепился в этот образ, как утопающий в соломинку.

И тогда пространство перед нами дрогнуло.

Сначала это была лишь лёгкая рябь, искажение в ровном сером свете. Потом мгла начала темнеть, сгущаясь в прямоугольник.

– Сильнее! – прошептала Грейнджер, её пальцы сжали мою руку до боли. – Мы почти у цели!

Я вложил в этот мысленный образ всю свою злость, всё отчаяние, всю ненависть к этому месту. Я представил, как мы вырываемся из этой тюрьмы, как снова чувствуем холодный лондонский воздух, как видим свет.

Прямоугольник тьмы обрёл контуры. Это была рама. Серебряная, потускневшая от времени рама зеркала. А в ней, вместо отражения, клубился мрак.

– Получается... – выдохнул я.

– Теперь самый опасный момент, – сказала Грейнджер. – Чтобы пройти, нужно прорвать барьер. Используй осколок. Режь!

Я поднял руку с зажатым в ней зеркальным кинжалом. Я не знал никаких заклинаний для этого. Я просто действовал инстинктивно. Я вложил в удар всю свою волю и полоснул по тёмной поверхности портала.

Раздался звук, похожий на треск ломающегося льда, который прозвучал в этой тишине как оглушительный взрыв. Портал вспыхнул ослепительным светом, и нас с неумолимой силой потащило вперёд.

Я не отпускал её руку. Мы летели сквозь калейдоскоп из света и теней, мимо искажённых лиц и обрывков воспоминаний. Я видел Беллатрису, смеющуюся над её криками в гостиной Мэнора. Я видел Дамблдора, падающего с Астрономической башни. Я видел её, Грейнджер, плачущую над телом Добби на берегу моря. А она, я знал это, видела мои кошмары.

А потом всё прекратилось.

Мы рухнули на твёрдый, пыльный пол, больно ударившись о дерево. Я закашлялся, вдыхая густой, спёртый воздух, пахнущий пылью, гнилью и магией. Вокруг была почти полная темнота.

Я разжал пальцы. Я всё ещё держал её за руку.

– Грейнджер? Ты цела?

– Кажется... да, – прохрипела она откуда-то рядом. – Где мы?

Я поднял палочку.

– Люмос.

Свет выхватил из мрака знакомые очертания. Полки, заставленные жуткими артефактами. Скелет неизвестного существа в углу. И прямо перед нами — большое, треснувшее зеркало в серебряной раме, из которого всё ещё сочился остаточный серый туман.

– «Горбин и Бэрк», – выдохнул я. – Тайная комната. У нас получилось.

Гермиона медленно села, оглядываясь. Она выглядела так, будто сражалась с драконом и проиграла. Её мантия была порвана, лицо в пыли, но в глазах горел огонь.

– Мы сделали это, – прошептала она с неверием.

– Рано радоваться, – я поднялся на ноги, прислушиваясь. – Мира сказала, здесь мракоборцы.

И словно в подтверждение моих слов, сверху, из основной части лавки, донёсся скрип половиц и приглушённые голоса.

Мы переглянулись. Из одного ада мы попали прямиком в другой. Уставшие, измотанные, без плана и с двумя светящимися артефактами в руках.

– Прячемся, – прошипел я, толкая её за высокий стеллаж, заваленный старыми черепами.

Гермиона споткнулась, и я подхватил её, прижимая к себе и зажимая ей рот рукой. Шаги на лестнице, ведущей в подвал, становились всё громче.

Она замерла в моих объятиях, её сердце колотилось о мою грудную клетку. Я чувствовал её тёплое дыхание на своей ладони. В полумраке наши глаза встретились. В них больше не было ненависти. Только общее знание о пережитом ужасе и понимание того, что теперь мы связаны не только проклятием, но и тайной, которую не можем доверить никому.

– Тихо, – прошептал я ей в самое ухо, когда дверь в тайную комнату со скрипом начала открываться. – Не дыши.

В проёме показался силуэт. Высокий, знакомый. И голос, который заставил кровь застыть в моих жилах, произнёс:

– Я же говорил, что здесь что-то есть. Я чувствую тёмную магию. Проверяем каждый дюйм.

Это был Гарри Поттер.