? Почему
Подвал, где никогда не всходит солнце
Комната погрузилась в сонную, тягучую полутьму. Магический свет бра подрагивал на шелковых занавесях, отбрасывая длинные тени на тяжелые ковры. На огромной постели Лололошка едва заметно перевел дыхание. Его пальцы, прежде стиснутые в кулаки, расслабились, а дыхание стало медленным и размеренным.
Казалось, страшное осталось позади. Руны Смотрящего, мерцавшие на кожаном переплете древними фиолетовыми искрами, медленно угасали, запечатывая боль пережитых им предательств, ядов Нарцы и лязга смертоносных шестеренок.
Но тишина не принесла покоя тем, кто остался бодрствовать у изголовья.
Ричард сидел на корточках возле кровати, уставившись в ворс ковра невидящим взглядом. В его голове никак не укладывалось прочитанное. Он смотрел на бледное лицо друга, на худые плечи, укутанные чужим шарфом, и в груди сжимался ледяной, колючий комок. Вопросов стало только больше. Откуда взялась эта слепая, пожирающая привычка не ценить собственную плоть? Почему парень, способный свергать богов, вел себя как загнанный зверь, готовый умереть от одного глотка воды?
Смотрящий, стоявший у изголовья, медленно опустил руки. Древнее заклятие запечатывания лишь прикрыло раны, но не уничтожило саму память. Тетрадь осталась лежать на покрывале, прямо возле ослабевшей руки мироходца.
Ричард не выдержал. Ведомый каким-то горьким, неодолимым порывом, он протянул руку и снова коснулся темной кожи переплета.
– Ричард, оставь, – негромко, с тяжелым вздохом предостерег Дилан из кресла. Голос программиста звучал глухо, в нем сквозила безмерная усталость. – Мы и так узнали больше, чем этот идиот хотел нам рассказать. Хватит копаться в его ранах.
– Я просто... Дилан, я не могу, – прошептал Ричард, поднимая на друга покрасневшие глаза. – Ты не понимаешь. Мы знаем его как героя. Как того, кто спасает миры и вечно улыбается на стримах. Но ведь он откуда-то пришел? У него ведь было... было начало?
Пальцы Ричарда осторожно приподняли ветхий кожаный край. На этот раз он не стал листать к концу, где бугрились свежие пятна крови и размытые слезы последних скитаний. Он потянул за самый первый блок страниц — пожелтевших, ломких, исписанных так давно, что чернила превратились в блеклую серую пыль.
Лист перевернулся с сухим, тихим шелестом.
Здесь не было фотографий. Не было аккуратных пометок, сделанных рукой взрослого мироходца. Текст был выведен неровными, пляшущими каракулями, какими обычно пишут дети, едва научившиеся держать перо. Чернила то и дело срывались в жирные кляксы, бумага во многих местах была пробита насквозь острым кончиком, а между строк застыли мутные, застарелые разводы от детских слез.
Ричард вгляделся в первые слова. Его зрачки сузились. Дыхание со свистом вырвалось из груди, и парень судорожно вцепился в страницы так, что тонкая бумага жалобно хрустнула.
– Боже... – выдохнул он, и голос его мгновенно надломился.
– Что там еще? – нахмурился Кавински, шагнув ближе от окна. Бывший надзиратель инстинктивно напрягся, заметив, как стремительно Ричард теряет остатки самообладания.
– Читать... я должен это прочесть, – пробормотал Ричард. Губы его задрожали. Он сглотнул вязкую слюну и, не поднимая головы, начал читать вслух.
Его голос, дрожащий, тихий и надрывный, зазвенел в замершей комнате:
– «Знаете... в детстве меня мама пыталась убить...»
Слова упали в тишину спальни, словно куски погребального камня.
Окетра, до этого тихо сидевшая на краю постели, резко вскинула голову. Ее глаза расширились от немого, парализующего ужаса. Женщина зажала рот ладонью, из ее горла вырвался придушенный стон.
– Что?.. – едва слышно вымолвил Дилан, медленно подаваясь вперед. Его пальцы побелели, впиваясь в подлокотники кресла.
Ричард всхлипнул, но заставил себя продолжить:
– «...Она ненавидела меня так сильно. Я не знаю почему. Она отправляла меня в лес одного, когда наступала ночь. Я сидел там по два дня, забившись под корни старых елей. Там были волки. Они приходили из темноты, рычали и кусали меня за руки и ноги. Но мне... мне почему-то не было больно. Наверное, я просто замерзал так сильно, что переставал чувствовать их зубы...»
– О боги подземные... – простонала Окетра, и по ее щекам ручьями хлынули слезы. Она схватила безвольную руку спящего юноши, прижимая ее к своей груди, словно пытаясь согреть те далекие, забытые шрамы от волчьих клыков. – Ребенок... маленький ребенок в лесу среди хищников...
– Читай дальше, парень, – процедил Люцифер. Владыка Преисподней шагнул из темноты, и воздух вокруг него задрожал от свирепого, испепеляющего жара. Рога демона вспыхнули багровым огнем, в глазах закружилось пламя Чистилища. Демон, повидавший самые чудовищные пытки смертных, сейчас с трудом сдерживал ярость, направленную на неизвестных ему чудовищ в человеческом обличье.
Ричард вытер нос рукавом и дрожащим пальцем указал на следующую строчку:
– «...А когда я возвращался домой, мама пыталась меня отравить. Она ставила передо мной тарелку с похлебкой и смотрела, как я беру ложку. В еде всегда странно пахло травой и горечью. Я никогда не ел. Я знал... я просто чувствовал, что если съем хотя бы ложку, то больше никогда не проснусь. Я не понимал, почему она меня так ненавидит. Почему другие мамы обнимают своих детей, а моя подсыпает мне в суп яд...»
Дилан резко вскочил на ноги. Кресло с глухим стуком отлетело назад, ударившись о стену.
– Вот оно, – прошептал Дилан, и в его голосе смешались слепая ярость и раздирающая душу боль. – Вот почему. Вода. Три чертовых глотка воды! Он не просто так забывал есть... Он годами ждал, что любая еда убьет его! Это сидело у него в подкорке всю гребаную жизнь!
Джон Дейви Харрис застыл у окна, опустив голову. Его руки, обычно такие ловкие и уверенные, бессильно висели вдоль халата. Очки ученого отражали серый свет, скрывая глаза, но нижняя челюсть JDH мелко вздрагивала. Гениальный разум, способный рассчитать движение квантовых частиц, столкнулся с примитивной, грязной жестокостью, не поддающейся никаким формулам.
– Травматический импринтинг раннего возраста, – бесцветным, севшим голосом проговорил Джон. – Отказ от пищи как фундаментальный рефлекс самосохранения. Он заглушал голод сырой водой, потому что вода была единственным, что нельзя было незаметно отравить в диких мирах... Создатель всемогущий, он нес этот ад через измерения, даже не помня лиц тех, кто его породил...
Ричард перелистнул полуистлевшую страницу, едва разбирая размытые слова сквозь собственную пелену слез:
– «...Отец ненавидел меня не меньше. Он всегда кричал, что я никчемный. Что я пустое место и никогда в жизни ничего не смогу добиться. Он говорил, что от меня одни беды. А иногда... иногда он показывал меня другим людям как услугу. Или отдавал чужим взрослым за долги, чтобы я работал на них, таскал камни или терпел их побои... Я сбежал из дома, когда мне было тринадцать лет. Я не знал, куда бегу. Пространство вдруг треснуло, запахло озоном, и я провалился в какой-то другой мир. Мне было так страшно, вокруг всё было чужое, холодное...»
Ричард запнулся, из его груди вырвался судорожный всхлип.
– Что было потом? – тихо спросил Джодах. Архимаг опустил огромные крылья, и перья его слабо подрагивали, выдавая колоссальное внутреннее напряжение древнего существа.
– «...Но после этого первого побега меня нашли, – продолжил Ричард, и голос его упал до едва различимого шепота. – Отец и мать поймали меня. Они затащили меня в дом и закрыли в темном подвале. Они сказали, чтобы я сидел там и не смел вылезать, иначе они забьют меня насмерть. Я просидел в этом подвале четыре дня. Четыре дня в кромешной тьме, на холодном земляном полу, без единой крошки хлеба и без глотка воды. Но знаете... мне не было страшно. Ведь это уже было со мной раньше. Я просто сидел, смотрел в темноту и думал, что заслужил это...»
– Четыре дня... – эхом отозвался Кавински. Надзиратель снял темные очки, обнажив глаза, полные немого оцепенения. – Вот откуда взялись эти его «четыре года без сна и четыре дня без еды». Он мерил свою выносливость тем проклятым подвалом. Он с детства привык, что четверо суток агонии — это норма существования!
– Небеса... смилуйтесь, – выдохнула Окетра, пряча лицо в одеяле Лололошки. Ее рыдания больше невозможно было сдержать.
Она гладила его тонкие запястья, на которых под рукавами водолазки белели старые, глубокие шрамы. Все они думали, что эти отметины оставили мечи мобов, когти драконов или пространственные разломы. Но теперь правда обнажилась во всей своей отвратительной наготе: его тело начали ломать задолго до того, как он стал мироходцем.
Ричард провел пальцем по последним строчкам детского дневника:
– «...Я опять сбежал. Не смог там оставаться. Но меня снова поймали на улице. Только теперь меня били палками. Соседи, взрослые, другие дети... Соседские дети никогда не хотели со мной дружить. Они кричали, что я урод. Что я странный, жуткий и страшный из-за моих красных глаз. Они кидали в меня камни и грязь, пока я не упал в канаву... Больше я в тот дом не возвращался. Я закрыл глаза, взмолился, чтобы всё исчезло, и моя Искра разорвала мир. Я ушел навсегда».
Ричард замолчал. Тетрадь бессильно выпала из его онемевших пальцев на ковер, раскрыв пожелтевшие страницы с засохшими детскими слезами.
В спальне повисла тишина, тяжелая и давящая, словно перед падением метеорита.
– Красные глаза... – медленно повторил Джон Дейви Харрис, и его взгляд скользнул к лицу спящего двойника. – Синдром пробуждения Искры. У детей с нестабильным мироходческим даром при колоссальном стрессе радужка наливается багровым цветом из-за перегрузки эфирных каналов. Они избивали его за то, что он был рожден менять миры. Примитивные, ничтожные дикари приняли величие за уродство...
– Он закрывал глаза черными очками, – глухо произнес Дилан, вспоминая их первую встречу в общежитии. – Всегда. Даже в полумраке комнат. Он носил очки и клетчатый шарф, прятал лицо, натягивал капюшон до самого носа... Он до сих пор боится, что люди увидят в нем чудовище.
Дилан подошел к постели, тяжело опустился на колени рядом с Окетрой и осторожно, едва дыша, коснулся темных, растрепанных волос Лололошки.
– Ты не урод, Ло, – прошептал Дилан, и по щеке замкнутого программиста, никогда не показывавшего слабости, скатилась одинокая, обжигающая слеза. – Ты самый лучший из всех нас. Слышишь меня? Самый лучший.
На постели Лололошка внезапно затрепыхался.
Детские воспоминания, потревоженные открытыми страницами дневника, прорвали целительную блокаду сна. Мироходец заметался по подушке, его дыхание сбилось, превратившись в частые, панические всхлипы. Бледный лоб покрылся испариной, худые пальцы судорожно вцепились в одеяло.
– Нет... – едва слышно, по-детски жалобно простонал он сквозь стиснутые зубы. – Пожалуйста... не надо в подвал... темно... там холодно... мама, не надо...
Этот тихий, испуганный детский голос словно ножом полоснул по сердцам стоявших вокруг существ. Герой одиннадцати миллионов душ, победитель богов и разрушитель вселенских цепей, сейчас сжимался в комок, защищаясь от призраков давно погибших родителей.
– Мальчик мой... дитя мое, я здесь! – Окетра мгновенно подалась вперед, обвивая руками его дрожащие плечи и прижимая его голову к своей груди. – Нет никакого подвала! Ты в безопасности! Ты со мной!
Она покачивала его, осыпая бледный лоб теплыми поцелуями, шепча древние нарцианские благословения на ухо, гладя спутанные волосы и закрывая его своим телом от невидимых ударов.
– Никто больше не посмеет поднять на тебя руку, – низко, со свирепой клятвой прорычал Джодах. Архимаг шагнул к кровати, и его лавандовая магия ласковым, теплым куполом накрыла обоих, выжигая холодный кошмар из сознания мироходца. – Ни люди, ни боги. Клянусь небесами и своим именем, я сотру в пыль любое измерение, которое посмеет причинить тебе боль.
Люцифер подошел с другой стороны. Повелитель Ада молча опустил свою тяжелую, пылающую внутренним жаром ладонь на ледяные пальцы Лололошки, согревая замерзшую кровь чистым, безопасным теплом:
– Смертные выродки... Если бы их души не истлели в прах столетия назад, я бы лично нашел их в глубинах Ада и вечность варил в кипящей смоле за каждую твою слезинку, мальчишка. Спи. Ты больше не их раб.
Райя-Прайм плавно опустилась на одеяло рядом с его плечом. Ее лазурный огонек пульсировал мягко, убаюкивающе. Встроенные динамики дрона воспроизвели тихую, гармоничную мелодию — звуки дождя, шелест листвы и мерное потрескивание костра.
– Активация протокола психологической реабилитации, – тихо прозвучал синтетический голос. – Уровень кортизола снижается. Лололошка, ты находишься среди доверенных субъектов. Угроза физического насилия отсутствует. Мы с тобой.
Лололошка продолжал вздрагивать, но тепло стольких рук, державших его, не давало ему провалиться обратно в темный подвал.
И тогда Смотрящий сделал то, чего не делал никогда за всю историю мироздания.
Исполинская темная фигура плавно опустилась на оба колена прямо перед кроватью. Пространство согнулось, повинуясь его движению. Древний бог Времени, бесстрастный наблюдатель бесконечных катастроф, протянул свои длинные, сотканные из туманностей руки и бережно, с нечеловеческой осторожностью накрыл ладони всех, кто держал мальчика.
Космический холод под его капюшоном исчез без следа. Звезды внутри закружились, вспыхивая нежным золотым и фиолетовым сиянием.
*Взгляд Смотрящего выражает безмолвную, вечную клятву: отныне ни одна тень прошлого не коснется души избранного.*
От прикосновения Смотрящего по телу Лололошки разлилась тихая, благословенная благодать.
Тьма отступила. Страх, копившийся годами, растворился в тепле живых сердец, окружавших его. Дыхание мироходца выровнялось, лицо разгладилось, пальцы расслабились, доверившись крепкой хватке Дилана и ласковому теплу Окетры. Он слабо выдохнул, уткнулся носом в плечо правительницы Нарцы и наконец погрузился в глубокий, целительный сон без сновидений.
Дилан медленно поднял глаза на друзей. В комнате стояли верховные боги, владыка демонов, древний правитель времени, величайший ученый и правительница песков. И все они сейчас плакали или молча сжимали кулаки от бессильной ярости за сломанное детство одного простого мальчишки.
– Когда он проснется... – хрипло начал Ричард, вытирая лицо. – Что мы ему скажем?
– Ничего, – твердо ответил Дилан. Он бережно поправил шарф на груди спящего друга. – Мы не станем тыкать его носом в этот дневник. Мы просто будем рядом. Мы накормим его самым вкусным супом в этом гребаном хабе. Мы заставим его спать столько, сколько потребуется. И каждый раз, когда он натянет свои очки, мы будем напоминать ему, что его глаза — самые красивые во всех чертовых мирах.
Джон Дейви Харрис молча подошел к кровати, поднял с пола упавший дневник и аккуратно положил его на прикроватный столик. Затем ученый взглянул на спящего Лололошку и едва заметно, дрогнувшими губами улыбнулся:
– Отдыхай, красотка. Твоя семья наконец-то дома.
За окнами сиял бесконечный Межмировой хаб, отсчитывая миллионы просмотров и празднуя величие великого мироходца. Но здесь, за задернутыми шторами, маленькому испуганному мальчику из темного подвала больше не нужно было убегать в чужие миры.
Его наконец-то спасли.