? Почему
Шесть дней мёртвой тишины
На четвёртые сутки бесконечного, удушливого кошмара в комнате пятого клона ад немного сбавил обороты.
Огонь, непрерывно пожиравший внутренности, не угас — он лишь превратился в тлеющие, раскалённые угли. Приступ дикой, неукротимой рвоты отступил, оставив после себя лишь мерзкий металлический привкус на пересохшем языке и ноющую, пульсирующую пустоту под рёбрами. Голова всё ещё раскалывалась, будто в виски вкрутили ржавые болты, но серый туман перед глазами хотя бы рассеялся, позволив Вару впервые за долгое время осознать границы собственного тела.
Он лежал на боку, глядя на выцветшие половицы.
Жив. Какая досада.
Вару медленно, со свистящим вдохом перевернулся на спину. Тело отозвалось протестующим стоном мышц, но он стиснул зубы и заставил себя сесть. Комната поплыла по кругу, к горлу подкатил ком тошноты, однако на этот раз спазм не вывернул его наизнанку. Это уже было победой — маленькой, жалкой, но победой.
Оглядевшись в полумраке, Вару скривился. Комната выглядела как скотобойня: засохшие бурые кляксы на полу, перепачканное одеяло, сбитый ковёр, пропитанный застарелым запахом железа и тлена.
«Если эти придурки решат взломать замок и увидят это болото, легенде конец», – мелькнула холодная, расчётливая мысль.
Ему было кристально, абсолютно плевать на собственное самочувствие. Плевать, что температура, скорее всего, сжигала его изнутри, плевать, что рёбра ныли от синяков, а в желудке словно копошились битые стёкла. Важно было только одно — фасад. Зелёная крепость не должна была дать трещину.
Собрав в кулак остатки сил, шатаясь и опираясь на шершавую стену, Вару поднялся на ноги. Колени предательски дрожали, в глазах на мгновение потемнело, но он упрямо удержал равновесие.
Следующие два часа превратились в медленную, методичную зачистку. Двигаясь как полуживой мертвец, он достал из-под кровати старую ветошь, вылил остатки застоявшейся воды из графина в таз и на четвереньках отдраил пол. Каждое движение отзывалось тупым ударом в висках, но он тёр до тех пор, пока бурые следы не исчезли с досок. Испачканную одежду и покрывало он затолкал в самый дальний угол шкафа, за старые коробки, где никто и никогда не стал бы искать.
Затем он подошёл к маленькому умывальнику в углу. Вода в кране была ледяной. Вару долго смывал с лица липкую грязь, оттирал шею и запястья, полоскал рот, выплёвывая последние розовые сгустки.
Взглянув в мутное зеркало над раковиной, он увидел мертвеца с ввалившимися щеками и пепельной кожей. Ничего страшного.
Вару открыл ящик, натянул чистую зелёную толстовку, скрывшую торчащие ключицы, пригладил спутанные кудри и водрузил на нос очки. Мир мгновенно окрасился в ядовитый изумруд, а стекла со спиралями надёжно спрятали воспалённые белки глаз.
Всё. Спектакль можно продолжать.
Закончив с уборкой, Вару не стал открывать дверь. Он даже не подумал об этом. Сил на то, чтобы паясничать в коридоре, всё равно не было. Он просто рухнул на заправленную кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок, слушая, как за толстым деревом шумит чужой, ненавистный мир.
Шёл шестой день его добровольного заточения.
И за пределами его комнаты этот шестой день превращался в настоящую катастрофу.
Дом Фёдора накрыло странным, неестественным напряжением. Поначалу клоны радовались тишине. Первые двое суток казались благословением: никто не подкладывал кнопки на стулья, не орал дурным голосом под дверями спален на рассвете, не обливал Зонтика краской и не портил вещи Пика.
Но к шестому дню эта тишина стала густой, липкой и пугающей. Она давила на уши сильнее любого грохота.
В гостиной на первом этаже собралась почти вся карточная братия. Атмосфера напоминала штаб перед неминуемой атакой противника.
– С точки зрения математической вероятности, – Куромаку нервно постукивал карандашом по раскрытому блокноту, поправляя очки, – отклонение от стандартной поведенческой модели Вару превысило критическую отметку в восемьсот процентов. Сто сорок четыре часа без единой зафиксированной провокации. Это невозможно. Он либо конструирует масштабное деструктивное устройство, либо планирует уничтожить весь дом разом.
– Ой, да брось ты свои графики, курилка! – Эмма раздражённо скрестила руки на груди, опёршись о дверной косяк. – Мелкий ублюдок просто с жиру бесится. Заперся и сидит, ждёт, пока мы вокруг него хороводы водить начнём. Я бы эту дверь с ноги вынесла и пинками его на кухню погнала, чтоб пол помыл!
– Насилие — это не выход, Эмма! – пискнул Зонтик, нервно кутаясь в свой безразмерный шарф и испуганно поглядывая на лестницу. – Но... это правда очень странно. Может, он... может, он правда обиделся? В прошлый раз Пик его очень сильно ударил...
– Обиделся? – фыркнул Риккардо, не отрываясь от чистки яблока ножом. – Вару? У этого зелёного клоуна кожи больше, чем у носорога. Его танком переедешь — он встанет и ещё плюнет вслед. Не выдумывай, шестой.
– Истинное спокойствие рождается внутри, но тишина перед бурей всегда обманчива, – меланхолично подал голос Данте, медленно помешивая остывший чай. Рядом с ним Габриэль хлопал круглыми глазами, периодически дергая ушами:
– Буря? Какая буря? Буря бывает на улице, а мы дома? Вару делает бурю в комнате? А почему он не выходит? Он там спит? Или ест? А что он ест, если он не выходил на кухню?
– Вот именно! – воскликнул Феликс, вскакивая с дивана. На его лице сияла лихорадочная смесь праведного возмущения и искренней тревоги. – Он не ел шесть дней! Даже самый ужасный, неисправимый хулиган должен питаться! Добро требует, чтобы мы позаботились о нём, даже если он этого не заслуживает! Я отнесу ему бутерброды!
– Сидеть, – раздался тяжёлый, утробный рык.
Все замолчали. У окна стоял Пик. Лидер выглядел как натянутая до предела струна. Его рогатые волосы казались ещё острее, а янтарные глаза метали искры. Эти шесть дней тишины действовали ему на нервы хуже, чем любые выходки валета. Пик привык к войне. Он привык отвечать ударом на удар, орать, срывать злость, выбивать из Вару дурь. Но пустота... Пустота бесила. Казалось, будто зелёный паразит насмехается над ним даже через запертую дверь, заставляя весь дом ходить на цыпочках.
– Никто никуда не пойдёт, – процедил Пик, сжимая кулаки в карманах куртки. – Этот урод только и ждёт, чтобы мы приползли. Жрать захочет — вылезет. Сдохнуть от голода ему никто не мешает, одним куском дерьма на этой планете станет меньше.
– Как грубо, Пик! – покачала головой Хелен, аккуратно складывая салфетки на столе. – Нельзя желать смерти своему же валету. Я вчера стучала ему, он накричал на меня... но мне показалось, его голос звучал странно.
– Он всегда звучит как скрипучая телега, дорогая, – лениво протянул Ромео, любуясь своим отражением в карманном зеркальце. – Не стоит тратить свои прекрасные душевные порывы на того, кто не способен оценить красоту сострадания.
В углу дивана, закинув ноги на подлокотник, сидел Джокер. В руках он вертел карту Пикового Короля, ловко перекидывая её между пальцами.
На его лице застыла привычная маска снисходительного презрения, но глаза оставались холодными и цепкими. Джокер ненавидел признавать это даже перед самим собой, но эта дурацкая затянувшаяся игра Вару начинала раздражать и его. Когда-то они вместе запирались на чердаках, заставляя весь карточный мир сходить с ума от неизвестности. Вару копировал его повадки, его стиль, его шутки. Но теперь... теперь это казалось дешёвой подделкой. Глупым детским упрямством.
– Пик прав, – бросил Джокер, щёлкнув картой по воздуху. – Чем больше вы вокруг него пляшете, тем жирнее становится его эго. Оставьте его там. Пусть задохнётся в собственной пыли. Спорим на сотку, он прямо сейчас стоит у щели в двери и упивается тем, как вы тут панику развели?
– Нет, это нерационально, – отрезал Куромаку, вставая из-за стола. – Напряжение в доме снижает нашу общую продуктивность на сорок шесть процентов. Я сам пойду и потребую объяснений. Нормальное функционирование коллектива требует ясности.
– Я с тобой! – тут же вскинулся Феликс, подхватив со стола тарелку с наспех намазанным маслом ломтем хлеба.
Они поднялись на второй этаж. За ними, движимый угрюмым раздражением, поплёлся Пик — он не собирался признавать, что ему просто не терпелось выбить наглецу зубы за испорченную неделю. Следом, лениво потягиваясь и делая вид, что ему абсолютно всё равно, двинулся Джокер. Клео, Николь и Чарли лишь проводили их взглядами из коридора, предпочитая не лезть в эпицентр назревающего взрыва.
Вару услышал их приближение задолго до того, как скрипнула верхняя ступенька.
Тяжёлая поступь Пика, нервное семенение Феликса, ровный шаг Куромаку и мягкие, пружинящие шаги Джокера. Идут на штурм. Целая делегация.
Вару даже не пошевелился. Он так и остался лежать на спине, скрестив ноги в грязных кедах и глядя в потолок через зелёные линзы. Голова снова наливалась чугунной тяжестью, во рту пересохло, но губы сами собой растянулись в ядовитую, надменную усмешку.
– Вару! – раздался резкий, требовательный стук костяшек Куромаку по полотну двери. – Открой немедленно. Твоё нахождение в изолированном пространстве длится уже более ста сорока четырёх часов. Это противоречит правилам общежития и здравому смыслу. Объясни причину своего поведения!
Вару зевнул — нарочито громко, чтобы звук долетел сквозь дерево.
– Курилка, солнце моё занудное, – протянул он звонким, издевательским тоном, маскируя легкую сипоту в связках. – А ты не пробовал засунуть свои правила себе в... архив? Мне тут так хорошо без твоих лекций, ты даже не представляешь. Уровень моего счастья вырос на триста процентов, сечёшь статистику?
За дверью послышался возмущённый вздох Феликса:
– Вару, перестань паясничать! Я принёс тебе поесть! Ты шесть дней сидишь без еды! Открой по-хорошему, мы просто хотим убедиться, что ты в порядке, и прекратить этот цирк!
Внутри у Вару всё сжалось от отвращения. «Убедиться, что ты в порядке». Лицемеры. Если бы они открыли эту дверь четыре дня назад, они бы нашли его захлёбывающимся собственной кровью. И что бы они сделали? Пик бы сплюнул, Феликс бы заголосил в ужасе, а Джокер поморщился бы от брезгливости.
– Засунь свой бутерброд себе в глотку, лучик недоделанный! – рявкнул Вару, и голос его зазвенел чистой, отборной желчью. – От твоей жратвы меня только вывернет! Я сыт по горло одним видом ваших кислых морд! Проваливайте нахрен от моей двери!
Дерево сотряслось от сокрушительного удара. Пик не выдержал. Он врезал кулаком прямо в центр двери так, что зазвенела щеколда.
– А ну открыл, мразь! – прорычал рогатый лидер, впечатываясь лбом в замочную скважину. Его голос вибрировал от бешенства. – Хватит ломать комедию! Открывай эту чёртову дверь, пока я её с петель не сорвал вместе с твоей тупой башкой! Ты думаешь, ты тут самый умный?! Думаешь, взял нас за горло своим молчанием?! Вылезай, животное, я тебе лично покажу, куда ты пойдёшь со своими фокусами!
Вару приподнялся на локтях. В глазах полыхнуло красным, живот отозвался тупой судорогой, но он лишь шире оскалился. Страха не было. Было только пьянящее, безумное чувство превосходства. Они стояли там, за тонкой доской, здоровые, сильные, сытые, полные злобы — и ничего, абсолютно ничего не могли ему сделать.
– Ой-ой-ой, как страшно, рогалик! – с глумливым хохотом крикнул Вару, свешивая ноги с кровати. – Смотри, не лопни от злости, а то забрызгаешь стены своим пафосом! Выбивай, давай! Попробуй, плечико только не вывихни, качок картонный! А то побежишь к Создателю жаловаться, что зелёный валет тебя обижает!
Пик зарычал, готовый с разбега вынести хлипкую дверь плечом, но в этот момент в разговор вмешался четвёртый голос. Спокойный, насмешливый и холодный, как лезвие бритвы.
– Остынь, Пик, – лениво произнёс Джокер.
Послышался шорох одежды — видимо, шут подошёл вплотную к замочной скважине.
– Ну что, Вару? – протянул Джокер, и в его интонациях сквозило откровенное издевательство. – Думаешь, ты стал великим затворником? Загадочным гением? Ты выглядишь как жалкая, трусливая крыса, которая забилась под плинтус и воняет оттуда, потому что на свету ей сразу свернут шею. Твой цирк сдох, зелёный. Никому не интересно, почему ты там сидишь. Всем плевать. Ты пустой. Был нулём и сдохнешь нулём в своей конуре.
Эти слова должны были достать до самого дна. Джокер бил точно, зная, куда метить. Когда-то давно Вару отдал бы всё, чтобы заслужить одобрение этого полосатого ублюдка.
Но сейчас...
Вару медленно поднялся с кровати. Ноги держали плохо, в висках гудело, но он подошёл к самой двери. Прислонился лбом к холодному, исцарапанному дереву с внутренней стороны. Между их лицами было всего несколько сантиметров крашеной сосны.
Во рту снова появился слабый привкус железа. Вару сглотнул его, сжал зубы и тихо, но так отчётливо, чтобы каждое слово впечаталось в слух стоящих в коридоре, произнёс:
– Джокер.
За дверью повисла секундная тишина. Джокер явно ждал оправданий. Ждал истерики, криков, попытки доказать свою значимость.
– Знаешь, куда ты можешь пойти со своим драгоценным мнением? – голос Вару сочился ледяным, безупречным ядом. – На три весёлые русские буквы. Строевым шагом. Вместе со своим верным псом Пиком, недобитым математиком и этим солнечным психопатом. Пошли. Все. На. Хер.
Он сделал короткую паузу, жадно втянул носом воздух и закончил с издевательским придыханием:
– Аудиенция окончена, ничтожества. Дверь закрыта. И мне глубоко, абсолютно, стопроцентно насрать, что вы обо мне думаете. Катитесь к чёрту.
В коридоре повисло оглушительное молчание.
Пик тяжело, прерывисто дышал, его кулак снова сжался, но Джокер, помолчав пару секунд, вдруг тихо и зло хмыкнул:
– Пошли отсюда. Он не стоит даже выбитой двери. Пусть сгниёт.
– Это... это абсолютно недопустимо! – забормотал потрясённый Куромаку, пятясь назад. – Уровень его агрессии превышает любые нормы, конструктивный диалог невозможен...
– Псих, – выплюнул Пик, с силой пнув нижнюю панель двери в последний раз, отчего по комнате Вару прокатилось гулкое эхо. – Сиди там, тварь. Посмотрим, как ты запоёшь, когда жрать будет нечего.
Шаги за дверью зашуршали, удаляясь. Они уходили — взбешённые, оскорблённые, растерянные, но так ничего и не понявшие.
Вару стоял, прислонившись лбом к двери, и слушал, как стихает шум на лестнице.
Когда всё стихло, он медленно, тяжело сполз вниз по деревянному полотну, обхватив руками ноющий живот. Ноги окончательно отказали. Дыхание сбилось, лоб покрылся холодной испариной, а в желудке снова разгорелся привычный костёр. Болезнь не ушла. Она просто ждала своего часа, медленно выедая его изнутри, орган за органом.
Но Вару сидел на полу своей чистой, запертой комнаты и беззвучно смеялся.
Смех сотрясал его худые плечи, отдавался острой болью в рёбрах, но он не мог остановиться. Он снова победил. Шесть дней они ломали головы, шесть дней они бесились, шесть дней великий Пик и всемогущий Джокер ходили вокруг его комнаты, как привязанные, и не смогли увидеть правду, которая лежала прямо на поверхности.
Они никогда не узнают. Он сдохнет здесь, за этой дубовой преградой, в тишине и покое, но они до самой последней секунды будут уверены, что он просто ненавидит их всех так сильно, что не хочет дышать с ними одним воздухом.
Вару поднял руку, поправил съехавшие на кончик носа зелёные очки и откинул голову на дверь.
– Плевать, – прошептал он в тишину остывающим, сорванным шепотом, чувствуя, как мир снова расплывается приятными изумрудными искрами. – Как же мне... на вас... плевать.